Книга Бедная родственница, страница 89 – Лина Хост

ДА ОН ЖЕ, КАЖЕТСЯ, ДЕВСТВЕННИК.

И смешно мне стало не потому, что в девственности взрослого мужчины было что-то смешное само по себе. Нет.

В конце концов, у каждого века свои странности, а у каждого человека свои закрытые комнаты. Кто-то боится мышей, кто-то не умеет говорить о чувствах, кто-то в тридцать с лишним лет всё ещё не знает, что делать с живой женщиной.

Смешно было от несоответствия.

Этот высокий, мрачный, состоятельный мужчина, умеющий распоряжаться людьми, землёй, лошадьми, арендаторами и, вероятно, целыми приходами, мог оказаться совершенно беспомощным перед самым простым вопросом: что делать, если женщина стоит близко, смотрит прямо и, что особенно ужасно, не собирается отступать.

Ну точно. Точно девственник.

И не просто девственник, а, вероятно, из тех, кто и сам не уверен, что с этим вообще делают, кроме как мрачно ходят по саду, сжимают книги по агрономии, смотрят на женщину так, будто она одновременно искушение, исповедь и налоговая проверка, а в последнюю секунду отступают, спасая честь всех присутствующих.

Я прыснула в ладонь.

— Лиззи? — подозрительно спросила матушка, не отрываясь от спиц. — Ты опять улыбаешься.

— Да просто… — я с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. — Просто вспомнила одну вещь.

— Какую ещё вещь?

— Нравоучительную, матушка.

Спицы на мгновение остановились.

— От тебя это звучит подозрительно.

— Вот именно поэтому я и молчу.

Это, конечно, было ложью. В голову мне уже лезло такое, что приличной барышне даже в самом тёмном углу не следовало бы обдумывать. И даже в двадцать первом веке я бы, пожалуй, тоже решила не признаваться в своих фантазиях.

Матушка посмотрела на меня поверх вязания. Взгляд у неё был такой опасно понимающий, что я немедленно отвернулась к потолку, потому что некоторые разговоры лучше пресекать до того, как они успеют родиться.

Вечером в доме стало как-то особенно оживлённо, хотя внешне всё оставалось таким же чинным, как и всегда. Горничные сновали тише обычного, в коридорах что-то переставляли, кто-то нёс вниз поднос, кто-то — канделябр, и весь дом, как мне показалось, слегка выпрямился в ожидании гостя.

И действительно — прибыл друг Эдвина. Тот самый, о котором он упомянул в саду. Арчибальд Хейр.

Я стояла у зеркала, поправляя волосы и в очередной раз убеждаясь, что эти самые рыжие волосы ведут себя слишком независимо для этого исторического периода.

— Лиззи, дорогая, — сказала Матушка, с заметным волнением расправляя на мне складку у талии, — не забудь, пожалуйста, быть приветливой. Господин Хейр, как я поняла, очень достойный молодой человек.

«Очень достойный молодой человек» у Матушки означало примерно всё: от «хорошо, с аппетитом ест» до «может содержать жену».

— Постараюсь не опозорить семейство, — пообещала я.

Матушка удовлетворённо кивнула, а я вздохнула и помогла ей спуститься. Внизу уже горел свет, от камина тянуло теплом и пахло жареным мясом. Лакей распахнул перед нами двери столовой.

И вот тут — барабанная дробь, занавес, свет на сцену, зрители затаили дыхание, критики достали перья — я увидела Арчибальда Хейра.

Признаюсь честно: имя у него было неудачное.

Арчибальд. Ну уж простите. Ничего не могу с собой поделать. Для моего русского уха это звучало как собачья кличка. Но, кроме имени, в нём было прекрасно почти всё.