Книга Бедная родственница, страница 1 – Лина Хост

Карета остановилась резко, меня швырнуло вперёд, и я выдохнула так, будто не дышала все два дня.

Собственно, я и правда почти не дышала. Два дня я тряслась по шотландским дорогам, которые, кажется, не ремонтировали со времён Вильгельма Завоевателя, в экипаже, который каретой не назвал бы даже кучер.

Скрипучий расшатанный ящик на колёсах трещал на каждом ухабе; изнутри его обили чем-то, что когда-то, вероятно, было бархатом, а теперь напоминало шкуру облезлого кота.

На каждой кочке — а кочки тут шли сплошной стеной, без перерыва, будто дорогу нарочно мостили так, чтобы вытрясти душу, — меня подбрасывало, зубы клацали, а копчик отзывался тупой злой болью. В двадцать первом веке я бы написала жалобу. Здесь писать было некому.

Матушка напротив тоже шумно выдохнула, обмахнулась ладонью и посмотрела на меня.

И от этого взгляда мне стало хуже, чем от любой кочки.

В её маленьких выцветших глазах стояло столько терпеливой, бесхитростной, безусловной любви, что мне захотелось отвернуться. Она смотрела на меня так, как может смотреть только мать на единственную дочь, и в этом взгляде было всё: гордость, нежность, тревога, надежда.

Она думала, что видит свою Лиззи. Девочку, которую носила, рожала, выкармливала, баюкала, растила. Не зная, не догадываясь, что в этом невысоком теле давно обжилась чужая женщина из другого века, которая до сих пор не привыкла ни к Шотландии, ни к овсянке, ни к ней.

Мне стало неловко. Каждый раз становилось неловко, и я каждый раз не знала, куда деть глаза.

— Лизи, поправь волосы, — мягко шепнула она.

Я послушалась и торопливо заправила за уши жёсткие рыжие пряди, которые вечно лезли куда не просят. Волосы Лиззи Макгрегор жили собственной жизнью и не подчинялись ни гребню, ни шпилькам, ни здравому смыслу. За три месяца я так и не научилась с ними обращаться.

Потом я одёрнула серое застиранное платье; локти на нём давно заштопали, и всё равно оно оставалось единственным сносным из трёх имеющихся, да и то лишь по очень щедрым меркам.

Дверца распахнулась, кучер подал руку, и я спустилась на землю, полной грудью вдохнув свежий воздух, пахнущий травой и мокрым камнем. Потом обернулась и протянула руку матери.

Леди Эмма Макгрегор приняла мою ладонь, и её короткие тёплые пальцы привычно сомкнулись на моём запястье. Она тяжело спустилась, грузно перекатилась через ступеньку и крякнула на выдохе, а я подставила плечо, потому что уже знала: у неё болели колени, спина, бёдра, да и вообще болело всё. Ей было пятьдесят восемь, а выглядела она на все семьдесят, и дело тут было не в жестокости, а просто в девятнадцатом веке женщины изнашивались быстрее.

Она коснулась моей щеки тёплыми чуть влажными губами и шепнула:

— Красавица.

Я не отшатнулась. Хотела, но не отшатнулась; удержалась, только чуть отвернула лицо, будто поправляла шляпку, и мягко перехватила её руку, чтобы вести вперёд.

Красавица. Господи. Я видела себя в зеркале — вернее, в мутном, покрытом пятнами обломке зеркала, который висел в спальне Лиззи. Курносый чуть длинноватый нос задирался так, словно его владелица всё время к чему-то принюхивалась. Веснушки щедро рассыпались по лицу, шее, груди и рукам, будто кто-то тряхнул кистью с рыжей краской. Светлые глаза были бы даже ничего, если бы не рыжие ресницы — длинные, тонкие, похожие, уж простите, на тараканьи лапки. И волосы — те самые волосы — торчали во все стороны, жёсткие, как проволока, и не желали ложиться как надо.