Онлайн книга «Бедная родственница»
|
Одна ошибка, одно неосторожное слово, одно упоминание чего-нибудь, чего двадцатилетняя девушка из шотландской глуши знать не может, — и всё. Конец. Занавес. Никакая матушкина любовь тут не спасёт. Так что выбора у меня, разумеется, не было. Не было с самого первого дня, с той минуты, когда я открыла глаза в чужой кровати, в чужом теле, в чужом столетии и увидела над собой испуганное, заплаканное лицо женщины, которая звала меня дочкой. Мне оставалось одно: притворяться Лиззи, быть Лиззи — забывчивой, рассеянной, чуть странной после болезни, но всё-таки Лиззи. Матушка тем временем полежала ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы перестать страдать и снова взяться за дело, открыла глаза, приподнялась и оживлённо попросила достать спицы из дорожного саквояжа. Получив их, она тут же принялась вязать, ловко перебирая толстыми опухшими пальцами пряжу, считая петли, поправляя подушку под спиной и разговаривая одновременно, потому что леди Макгрегор, как я уже успела твёрдо усвоить за три месяца жизни под её крышей, просто не умела делать что-то одно и молчать при этом. — …а ведь как он возмужал, ты заметила, Лиззи? Совсем, совсем другой стал. Помнишь, в прошлом году — худенький такой, бледненький, а теперь, ты видела, и в плечах раздался, и лицом посвежел… Она говорила про него. Про дядюшку. Про лорда Эдвина Уинтерботтома, который стоял на крыльце собственного дома, скрестив руки и привалившись плечом к колонне, и смотрел на нас так, как смотрят на осеннюю муху, бьющуюся в оконное стекло и никак не желающую улететь. И вот тут, сидя на чужой кровати в чужом доме, слушая краем уха матушкину болтовню и машинально разглядывая лавандовые мешочки у карниза, я вдруг задумалась по-настоящему, впервые за весь этот длинный, безумный, вымотавший меня до костей день. Он молод. Вот что не давало мне покоя. Вот что зацепилось и не отпускало, как заноза в мягком месте. Молод, чёрт его возьми. По моим меркам, по меркам женщины из двадцать первого века, тридцать с чем-то — это ещё молодость. Это ещё Тиндер и пятничные бары, это ещё «вся жизнь впереди» и «куда торопиться». Я даже усмехнулась про себя, представив лорда Уинтерботтома в Тиндере: фотография в тёмном сюртуке, скрещённые руки, приподнятая левая бровь и в описании профиля что-нибудь вроде «не пишите, если не готовы к серьёзному». Мысль была глупая и неуместная, и я тут же её оборвала. По здешним меркам он, наверное, уже считался мужчиной вполне зрелым, сложившимся, может быть, даже слегка немолодым — вдовцом с поместьем и положением, для которого тридцать с небольшим значили примерно то же, что в моём мире пятьдесят: возраст, когда женщины уже не ищут таких мужчин, а снисходят до них. — Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, вкладывая в интонацию ровно столько блаженной забывчивости, сколько требовалось, чтобы вопрос не вызвал подозрений, — а напомни, сколько лорду Уинтерботтому лет? Я, кажется, опять забыла. Голова совсем никуда. Матушка даже глаз не подняла от вязания, только спицы на миг замедлились, пока она вспоминала. — Тридцать два, дорогая. Или тридцать три? Нет, тридцать три, кажется, да. — Спицы снова замелькали, нитка натянулась и ослабла. — Он ведь нам, строго говоря, не совсем родня, помнишь? Не по нашей крови. Его отец, лорд Генри, в первый раз был женат на тётушке Дженет; детей у них не было, она рано умерла, бедняжка. Потом он женился второй раз, на Маргарет Стюарт, совсем молоденькой, моложе его на двадцать лет, и Маргарет родила уже после того, как наш дед умер, так что получается… — Она наморщила лоб, сбилась, тихо чертыхнулась и начала ряд заново. — Ну, словом, он сын второй жены Генри. Не по нашей линии. Унаследовал поместье и титул, потому что больше никого не осталось, но кровь у нас, если разобраться, разная, совсем разная. Мы Макгрегоры, а он идёт через Стюартов — это вообще другая ветвь… |