Книга Бедная родственница, страница 8 – Лина Хост

— Ну, конечно. Конечно, занят. Поместье такое большое, столько забот, разумеется, разумеется.

И тут же принялась вязать — быстрее, яростнее, чем прежде.

Я смотрела на неё: на круглую, ссутулившуюся спину, на толстые пальцы, мелькавшие над вязанием с какой-то отчаянной скоростью, на чуть покрасневший кончик носа. И чувствовала, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей, вероятно, живёт терпение, а у меня, видимо, никогда не жило, медленно, тяжело, неостановимо поднимается злость.

Не Лиззина злость, нет. Лиззи, если судить по обрывкам памяти, была тихой и покорной. Моя злость была родом из двадцать первого века, из офисных планёрок и ночных смен, из разговоров с бывшими, из пустых холодильников и огромных квитанций за ЖКХ. Та самая горячая ярость, которая в прошлой жизни заставляла меня вставать, когда хотелось лечь, и говорить, когда правильнее было бы промолчать.

Занят. Чрезвычайно занят. В первый день.

Мы тряслись двое суток по разбитым шотландским дорогам в скрипучем гробу на колёсах. Матушка с её больными ногами и отёкшей спиной еле дошла от кареты до крыльца. А он чрезвычайно занят. Надеется увидеть нас за ужином.

Хоть бы в первый день. Хоть бы для виду. Хоть бы на десять минут спуститься, сесть напротив, взять чашку чая, спросить, как мы доехали, сказать что-нибудь вежливое, пустое, необязательное. Хотя бы сделать вид, что мы не пыль, не обуза, не досадная повинность, которую он тащит из приличия, скрипя зубами.

Нет. Чрезвычайно занят.

Ну что ж.

Я встала с кровати, подошла к той, на которую бросила шляпку, взяла её и надела, не торопясь расправляя ленты и глядя на своё отражение в бронзовом зеркале — рыжие пряди, веснушки, серое заштопанное платье, упрямо сжатый рот. И спокойно, очень отчётливо подумала: нет. Вот этого не будет.

Сидеть в отведённом углу, благодарно жевать печенье, ждать ужина и радоваться, что нас вообще пустили, — не будет. Лиззи, может быть, так бы и поступила. Но Лиззи больше нет. А я есть.

— Матушка, — сказала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал не сердито, а весело, почти звонко, тем самым тоном, которым в прошлой жизни я разговаривала с арендодателями, налоговой и бывшим мужем, — а знаешь что? Вели отнести чай в беседку. В ту, в розовом саду. Мы не станем сидеть в комнате.

Она подняла на меня глаза, с остатками той поспешной бодрости, которой только что пыталась прикрыть обиду.

— Лиззи, но ведь он сказал…

— Он сказал, что занят, — перебила я мягко, но так, что матушка сразу замолчала. — Мы тоже заняты. Мы заняты чаем. В его прекрасном розовом саду, который, между прочим, именно для этого и существует.

Мне было абсолютно всё равно, что подумает лорд Уинтерботтом, если увидит из окна своего кабинета, где он так чрезвычайно занят, двух нежеланных гостий, усевшихся в его беседке с его серебряным чайником, его шортбредом и его сливками.

Пусть думает. Пусть поднимает свою безупречную левую бровь. Дом у него огромный, сад прекрасный, богатство — немыслимое. Ничего, потеснится. Я не собиралась три месяца прятаться по углам и извиняться за собственное существование.

— Пойдём, мама, — я протянула ей руку, и она взяла её, привычно обхватив моё запястье тёплыми распухшими пальцами. — Я помогу тебе дойти. Возьми спицы, будешь вязать на воздухе.