Книга Бедная родственница, страница 7 – Лина Хост

Я сидела на кровати, смотрела в окно, за которым в косых лучах предвечернего солнца цвёл розовый сад, и чувствовала, как внутри неприятно стянутое напряжённие чуть-чуть ослабло.

Не родственник по крови. Сводный, через вторую жену, через покойного Арчибальда, через цепочку чужих смертей и поздних браков. Дядя по бумагам и по традиции, которая в этих краях, похоже, держалась крепче кровного родства. Но не по крови.

Это, разумеется, ничего не меняло и менять не должно было — я понимала это прекрасно.

Но где-то на самом дне, там, где честность оказывается важнее приличий, что-то тихо, виновато, почти неслышно выдохнуло.

Потому что на крыльце, стоя перед ним в застиранном сером платье, с рыжими лохмами, вылезшими из-под шпилек, я, кажется, слишком долго и слишком откровенно смотрела на изгиб его губ, на тёмные волосы и на плечи под безупречным сукном сюртука. И если бы он при всём этом оказался ещё и кровным родственником, мне, пожалуй, следовало бы обеспокоиться всерьёз. А так — только слегка.

Впрочем, слегка обеспокоиться всё равно стоило.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла молоденькая конопатая служанка в чистом, туго накрахмаленном переднике и белом чепце. В руках она несла тяжёлый серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, молочник с густыми сливками и тарелка, при виде которой я на мгновение забыла и про дядюшку, и про кровное родство, и про изгиб чьих бы то ни было губ, потому что на тарелке лежал настоящий толстый золотистый шортбред.

Шортбред- традиционное шотландское печенье. Обычно его готовят из сахара, сливочного масла и пшеничной муки.

На поверхности поблёскивали крупинки сахара, и по одному только виду было ясно, что он рассыплется на крошки, стоит к нему прикоснуться. От него так густо, так вызывающе пахло сливочным маслом, что у меня тут же наполнился слюной рот, и мне пришлось сглотнуть и отвернуться к окну, чтобы не выдать себя.

Служанка расставила чашки, разлила чай, аккуратно, не поднимая глаз, присела в коротком книксене и уже повернулась к двери, когда матушка, отложив вязание с той оживлённой решительностью, которая накатывала на неё волнами и не знала преград, окликнула её.

— Милая, — сказала она мягким, ласковым и совершенно непоколебимым голосом, — будь так добра, передай лорду Уинтерботтому, что леди Макгрегор была бы счастлива выпить с ним чаю. Мы так давно не виделись, столько всего нужно обсудить.

Служанка замялась. Её взгляд метнулся к двери, потом к нам, потом в пол, а пальцы чуть крепче сжали пустой поднос.

— Простите, леди Макгрегор, — сказала она ровным, хорошо вышколенным, совершенно бесцветным голосом, и я сразу услышала за ним заранее выученную инструкцию, — лорд Уинтерботтом просил передать, что сегодня он, к величайшему сожалению, чрезвычайно занят делами поместья. Он надеется увидеть вас за ужином.

Она снова присела, развернулась и вышла, тихо, почти беззвучно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Матушка сидела с застывшей улыбкой, и улыбка эта медленно, по миллиметру, сползала с её лица. Спицы замерли в руках, нитка повисла. Потом она отвернулась к окну — быстро, слишком быстро, так обычно отворачиваются, когда не хотят, чтобы у них увидели глаза, — и тихо, деловито, будто ни к кому не обращаясь, сказала: