Книга Бедная родственница, страница 87 – Лина Хост

Я посмотрела на неё, потом всё-таки улеглась, подложив ладонь под голову, и уставилась в потолок. Потолок был белёный, с едва заметной трещинкой у балки, и в эту минуту показался мне вещью бесценной: молчал, не приподнимал бровей, не спрашивал, отчего я краснею, и не делал вид, будто не заметил, в какую именно сторону у меня свернули мысли.

А мысли, надо сказать, свернули не туда без всякого моего разрешения.

Эдвин. Не «дядюшка». Именно Эдвин.

Он ведь не просто так попросил называть его по имени. Я, конечно, теперь числилась барышней двадцати лет, с лентами, перчатками, матушкой под боком и репутацией, которую полагалось беречь примерно как государственную тайну, но память у меня, слава богу, осталась не из пансиона благородных девиц. И уж точно не из монастыря.

Мужчина, который вдруг просит называть его по имени, хотя ещё вчера прятался за «дядюшкой», как за крепостной стеной, и при этом смотрит не совсем в глаза, потом спохватывается, отводит взгляд и сжимает книгу так, будто это не книга, а последний спасательный круг на тонущем Титанике, — такой мужчина, простите, думает не о семейной нежности.

Семейная нежность вообще, насколько я успела заметить за свою долгую и местами совершенно бесполезную жизнь, редко заставляет человека смотреть на твои губы.

И тут уж, честное слово, перепутать невозможно. Можно ошибиться с тоном. Можно не понять намёк. Можно даже сделать вид, что ничего не заметила. Я, например, могла бы. У меня в этом отношении уже почти образовалась некоторая практика: я часто не понимаю, что собеседник имеет в виду, если он это не сказал прямо в лоб.

Но когда мужчина собирается тебя поцеловать, это не нужно объяснять словами. И это я видела и понимала лучше, чем любые слова.

Воздух между вами делается теснее. Расстояние, которое минуту назад было вполне приличным, вдруг становится подозрительно коротким. Он замолкает на половине мысли. Плечи у него напрягаются так, будто он удерживает себя на месте силой воли, воспитания и каких-то очень древних семейных запретов. А ты почему-то начинаешь слышать собственное дыхание и совершенно отчётливо понимаешь, что вот сейчас, если никто не кашлянет, не наступит на грабли и не призовёт вас к порядку именем королевы, случится то самое.

Я даже была к этому готова. Смешно, конечно.

Вот уж чего не ожидала от самой себя — но да, готова. Не в том смысле, что мечтала об этом с детства и вышивала его имя на носовых платках. Боже упаси. У меня и в прежней жизни терпения на вышивку не было, не говоря уже о такой степени душевного самообмана. А в смысле: ну понятно, куда всё катится. Симпатичная девица, лето, сад, жимолость, мужчина с трагическим лицом, упрямо сжатым ртом и выдержкой, которая держится на честном слове, воспитании и, возможно, страхе перед собственной совестью.

Всё как в дурном романе, который я бы раньше читала вечером с чашкой чая, а теперь, пожалуйста, выгляжу как главная героиня.

Только вместо того чтобы наклониться ещё на эти несчастные два дюйма, он вдруг отступил.

И снова стал лордом Уинтерботтомом — прямым, холодным и таким благовоспитанным, что хотелось стукнуть его той самой книжкой по агрономии. Не сильно. Так. В воспитательных целях.

Вот это было уже интереснее.

Сначала мне, конечно, стало обидно. Женщина, которую почти поцеловали, а потом не поцеловали, имеет право на несколько секунд чистого, ничем не омрачённого возмущения. Это, я считаю, естественный закон. Возможно, даже природный.