Книга Бедная родственница, страница 86 – Лина Хост

Она чуть медлила с ответом.

— Хорошо, — сказала она наконец. И, заметно смутившись, добавила уже тише: — Дя… Эдвин. Не буду.

На самом слове у неё дрогнули ресницы. Эдвин заметил, как у неё расширились зрачки, и это, странным образом, окончательно сбило его с толку. Он сглотнул. Почистил горло, будто мог таким образом вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания.

— Сегодня вечером к нам приедет мой друг, — сказал он. — Его зовут Арчибальд Хейр. Я буду рад вас ему представить.

Он запнулся, чувствуя, как мысль ускользает прежде, чем он успевает придать ей форму.

— Я… я говорил о вас, и, смею надеяться, в достаточно хорошем свете. И намерен, — он снова сбился, нахмурился сам на себя и договорил уже проще, почти раздражённо, — намерен познакомить вас. Он холост, Лиззи. Вы понимаете.

Сказав это, он тут же пожалел о собственных словах — они прозвучали слишком прямо.

— Я поняла вас, дя… Эдвин, — ответила она.

Он кивнул, не очень уверенно, словно кивок сам по себе мог всё уладить, и пошёл дальше. Не попрощавшись. Не потому, что хотел быть грубым. Просто потому, что не доверял собственному голосу: ещё одно слово — и он, пожалуй, окончательно потеряет лицо.

Шёл он странно, почти неровно, будто ноги на несколько шагов позабыли как двигаться.

И ему все казалось, что Элизабет смотрит ему в спину, но повернуться, чтобы узнать это, ему не хватило сил.

Я вернулась в комнату, всё ещё держа в пальцах ту самую веточку жимолости, которую зачем-то не бросила где-нибудь по дороге — в траву, под куст, в вазу, в пасть первому встречному барану, куда угодно. Но рука, видимо, ушла в отдельное от меня существование и забыла разжаться.

Матушка сидела у окна, в полосе утреннего света, со своим вечным вязанием на коленях. Серый шерстяной клубок лежал в корзинке у её ног, нитка тянулась к пальцам, а спицы постукивали быстро и ровно. Матушка вообще не любила тишину: если в доме можно было чем-нибудь постучать, потрещать, пошуршать или хотя бы выразительно вздохнуть, она именно это и делала.

Подняв голову и увидев меня у порога, она тут же всплеснула руками.

— Лиззи! Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.

Я замерла у порога, машинально пряча веточку в ладони.

— Всё хорошо, матушка.

И это было почти правдой. Почти — потому что внутри у меня уже вовсю шевелилось всё то, чему в этом веке полагалось не уделять внимание: его взгляд, его шаг ко мне, моя собственная совершенно неприличная готовность не отступить и это проклятое «Эдвин», которое само вертелось на языке, будто я всю жизнь только так его и называла, а не изображала примерную племянницу при суровом дядюшке.

Снаружи же я, как обычно, пыталась выглядеть примерно как благовоспитанная барышня, у которой в голове должны помещаться исключительно чай, погода, новые ленты, состояние матушкиного здоровья и, в крайнем случае, умеренно печальные мысли о бедных. Внутри, разумеется, ничего подобного не помещалось уже давно.

Я прошла к кровати и села на край. Матрас тихо скрипнул, холодное покрывало легло под ладонь, а я всё ещё держала жимолость, словно это была не веточка, а вещественное доказательство моего нравственного падения. Я наконец разжала пальцы, и смятая жалкая веточка с одним надломленным листом упала рядом на покрывало.