Книга Бедная родственница, страница 61 – Лина Хост

В комнате на кровати уже лежало платье — не моё. То есть теперь, видимо, моё. Тёмно-зелёное, с кремовой отделкой, скромное по фасону, но из хорошей ткани.

— Леди Кэмпбел просила передать, мисс, что она взяла на себя смелость, — с приседанием пояснила горничная, — и что если вам подойдёт, она будет счастлива.

Я посмотрела на платье, потом на себя в зеркало, потом снова на платье и подумала, что гордость — прекрасное качество, но надевать на первую встречу с потенциальным женихом серый мешок, в котором я приехала, было бы, пожалуй, слишком даже для меня.

— Передайте леди Маргарет мою благодарность, — сказала я. — С большим удовольствием.

Горничная помогла мне переодеться. Платье, на удивление, село почти по фигуре — чуть длинновато, чуть широковато в плечах, но в целом вполне прилично. Потом началась великая борьба с рыжими Лиззиными волосами.

Эти волосы, надо сказать, были отдельной главой в моей новой биографии, они решительно не желали укладываться. Я провозилась с ними минут двадцать, извела на них, кажется, полкоробки шпилек, и в конце концов собрала нечто относительно пристойное: низкий узел на затылке, пара локонов у висков.

Не Николь Кидман на красной дорожке, но и не растрёпанная дворовая кошка. Между этими полюсами я и жила теперь, и между ними же и спустилась вниз.

В большой гостиной уже горели свечи. В каминах пылал огонь; вечер, несмотря на лето, был прохладным, как всегда бывает вечерами в этих холмах. Мужчины уже вышли из своих мужских комнат и стояли у камина: Малькольм, огромный и красный, со стаканом крепкого алкоголя в руке; Эдвин — подтянутый, прямой, в тёмно-синем сюртуке; и третий, которого я ещё не видела.

Маргарет выплыла мне навстречу и произнесла с торжественностью, достойной скорее королевского двора, чем шотландской гостиной:

— Дорогая мисс Макгрегор, позвольте представить вам мистера Эндрю Гранта. Мистер Грант — мисс Элизабет Макгрегор, племянница лорда Уинтерботтома.

Я присела в реверансе, и подняла глаза. И увидела мистера Гранта.

Он был светловолос. Волосы — русые, с лёгкой золотинкой, мягко вьющиеся надо лбом. Глаза — голубые, очень ясные, очень чистые, каких не бывает у людей, много думающих о сложном. Щёки — круглые, румяные; не потому что мистер Грант был толст, он как раз был скорее худощав, а потому что та юношеская пряничная припухлость, которая у мужчин обычно сходит к тридцати, у мистера Гранта ещё не сошла и, судя по всему, не собиралась сходить в ближайшие годы.

Он был молод. Очень молод. Очень-очень молод.

Я, признаться, ожидала многого. Я ожидала солидного, с лёгкой проседью в висках, с морщинками у глаз. Я мысленно готовилась беседовать с таким и даже, грешным делом, заготовила несколько приличных тем.

Вместо этого передо мной стоял юноша. Румяный, светлоглазый, благоухающий мыльной свежестью и, кажется, едва-едва отпустивший себе бакенбарды — наверное, для солидности, но солидности эти бакенбарды не прибавляли, а только подчёркивали, как мало у их обладателя прожитых лет. Ему нельзя было дать больше двадцати пяти. Двадцати шести — с очень большой натяжкой.

Держать язык за зубами я за последние дни немного научилась. А вот держать русское лицо — то самое лицо, на котором идут субтитры, — я не научилась за всю предыдущую жизнь, и научиться, видимо, было уже поздно.