Книга Бедная родственница, страница 58 – Лина Хост

Взаимная симпатия — штука прекрасная.

Взаимное влечение — ещё прекраснее. Но штука редкая. Очень редкая. Даже в двадцать первом веке с его сайтами знакомств, кофейнями, корпоративами, отпусками в Турции и приложениями, где можно было листать лица большим пальцем, как карты в пасьянсе.

Здесь же, в девятнадцатом веке, где юная леди за всю свою жизнь увидит меньше мужчин, чем современная женщина видит за одну поездку в метро в час пик, эта редкость становилась почти комической. Никаких иллюзий. Никаких «найду свою половинку». Надо просто хватать того, кто не плох, кто не пьёт, не бьёт и не имеет привычки проматывать поместье в карты, — и радоваться, что хоть так.

Я снова посмотрела на его хмурое лицо и невольно улыбнулась.

Психологи, наверное, объяснили бы эту мою устойчивую тягу к внешне холодным, застёгнутым мужчинам тем, что я росла без отца. Может быть, и так. Может быть, моя бедная Тамара Петровна, если бы услышала эти рассуждения, постучала бы себе пальцем по лбу и сказала бы: «Полина, какая ещё психология, ты просто дура». И, возможно, тоже была бы права.

Но факт оставался фактом. Лорд Уинтерботтом был мне симпатичен. А я ему — нет.

К счастью, подумала я и отвернулась к своему окну, чтобы он не заметил моей улыбки. К счастью, к большому, огромному, ничем не омрачённому счастью и невыразимому облегчению для всех заинтересованных сторон.

Потому что иначе — иначе всё было бы куда сложнее. И куда глупее. И куда опаснее. А так — так у нас был чудесный, почти образцовый расклад: я тихо признаюсь себе в собственном дурном вкусе, он тихо терпит во мне неудобную родственницу.

Карета мягко качнулась, я украдкой ещё раз взглянула на него — на сдвинутые брови, на резкую линию подбородка, и снова отвернулась к окну, где медленно проплывали зелёные шотландские холмы, белые овцы, покосившиеся заборы, низкое серое небо.

Жизнь несправедлива. Это мы уже выяснили. Но иногда, для разнообразия, она бывает хотя бы милосердна.

Карета остановилась у крыльца Кэмпбеллов, и дальше всё закрутилось быстро — слишком быстро для моей бедной головы, которая ещё до конца не пришла в себя после философских размышлений о собственном дурном вкусе.

Малькольм шумно помог мне выйти, от его руки пахло табаком и лошадьми. Горничная присела в коротком поклоне, Эдвина увели в глубину дома мужской, рабочей половиной коридора, а меня повели в другую сторону, наверх, по тёмной деревянной лестнице с вытертыми ступенями.

— Сюда, мисс, — сказала горничная, толкая передо мной тяжёлую дверь.

Комната оказалась большой и тёмной. Посреди комнаты стояла массивная дубовая кровать, с резными столбиками по углам и тяжёлым балдахином тёмно-зелёного бархата, местами выцветшего и залоснившегося от долгих лет. Полог был подхвачен витыми шнурами с кистями, которые когда-то, видимо, были золотыми, а теперь приобрели цвет старой горчицы. На полу лежал потёртый ковёр с размытым геральдическим узором, в углу стоял комод с медными ручками, рядом узкий туалетный столик с овальным зеркалом в почерневшей раме. У окна кресло с высокой спинкой, обитое той же зелёной тканью, что и полог. На каминной полке два высоких подсвечника.

Я прошлась по комнате, провела пальцем по комоду, пыли не было, слава миссис Кэмпбелл, и подошла к камину.