Книга Бедная родственница, страница 57 – Лина Хост

— Если ты старался расхвалить племянницу, — шепнул он, — то перестарался. Это звучало не как отзыв опекуна.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Слишком лично, Эдвин. Соберись, дружище.

Он отпустил его рукав и как ни в чём не бывало двинулся дальше.

Эдвин пошёл следом, чувствуя, как раздражение не проходит, а только становится чище и больнее. Молодой человек впереди всё так же казался ему неподходящим — именно потому, что держался достойно, говорил к месту и, вероятно, был вполне способен оценить добродетели девушки, о которой только что шла речь. В этом и заключалась худшая сторона дела: у Эдвина почти не было разумных оснований для недовольства.

А неразумные основания он предпочёл бы вовсе не иметь.

Ехали молча. Говорить с лордом Уинтерботтомом не тянуло — да и, по правде сказать, он сам не очень-то располагал к беседе.

Сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в окно с таким выражением, которое в двадцать первом веке у нас в офисе называли «лицом лица». То есть никакого. Просто лицо. Непроницаемое, слегка недовольное, с едва сдвинутыми бровями и плотно сжатой линией рта — будто он всю дорогу мысленно пересчитывал поголовье овец на склонах и обнаруживал, что одной не хватает.

И вот в этой позе, с этими бровями, с этим упрямо отвёрнутым в сторону профилем, он был…

В моём вкусе.

Да. Что уж там. Будем честны хотя бы сами с собой.

Поначалу, в первые дни, я думала, что он просто высокомерный аристократический мажор — из тех, что родились со столовым серебром во рту и с выражением вечной скуки на лице.

Потом, приглядевшись, я поняла, что дело другое. Эмоциональный диапазон у него и впрямь был, как у зубочистки, но не от природной скудости, а потому, что лорд Уинтерботтом принадлежал к тому замечательному и крайне распространённому в любом веке типу мужчин, которые предпочитают всё держать внутри и застёгиваться на все пуговицы — желательно до самого подбородка, а если бы существовала пуговица на лбу, застегнули бы и её.

И вот именно этот типаж — закрытый, сдержанный, с бронированным лицом и бронированной речью — всегда, всю мою сознательную жизнь, действовал на меня безотказно. В двадцать первом веке. И, как теперь выясняется, в девятнадцатом тоже.

Потому что под этой застёгнутой на все пуговицы рубашкой, под этим жёстким сюртуком, под этим невозможно ровным голосом непременно — я была убеждена — прятался мужчина живой, чувствующий, уязвимый и, чёрт возьми, страстный. И чем тщательнее он застёгивался, тем сильнее хотелось узнать, что там, за пуговицами.

Так что да. Определённо. Лорд Уинтерботтом был в моём вкусе.

Но, как это часто бывает в жизни вообще и в моей жизни в частности, я в его вкусе не была.

Будь мне действительно двадцать, как Лиззи, я бы, наверное, расстроилась. Поплакала бы в подушку, написала бы пару страниц в дневник про несправедливость мироздания, перебрала бы все свои недостатки — от рыжих волос до недостаточно тонкой талии — и в конце концов решила бы, что жизнь кончена и впереди только монастырь.

Но мне было не двадцать. Мне было за тридцать, и опыт никуда не делся, и обида не приходила. Приходило лишь лёгкое философское разочарование, оттого что жизнь несправедлива, и не была справедливой ни в двадцать первом веке, ни, как выясняется, в девятнадцатом, и никто тебе никогда не подаст на блюдечке твоего идеального сексуального интереса с табличкой «специально для Полины, расписаться в получении».