Книга Она забыла, кто такая, страница 5 – Ева Гуревич

— Медленно, — наконец ответила она. — Письма сложные. Эмоциональные. Но пока, если честно, ничего исключительного.

— Пока, — повторил он, будто ставя закладку в её словах. — Понимаю. Но вы должны знать: этот комплекс — потенциально одна из самых значимых находок за последние десятилетия.

— Письма балерины? — Анна приподняла брови. — С художественной ценностью… возможно. Но научной?

Брагин едва заметно усмехнулся уголком рта — не так, как улыбаются, когда шутят, а как улыбаются, когда уже знают правильный ответ.

— Да-да, именно письма балерины. Но дело не в романтической переписке, Анна Львовна. Воронова была связана с очень влиятельной фигурой своего времени. И с одним событием, которое тогда вызвало большой резонанс. То, что нам удалось идентифицировать автора писем, — уже редкость. Но если удастся восстановить обстоятельства её гибели… Исторический след может быть значимым.

Он выждал паузу.

— Для института это возможность, которая не повторится. — Он говорил мягко, вежливо, но каждое слово ложилось точно, как гвозди. — Мы боремся за финансирование, за право вести дальнейшие исследования. Если вы справитесь — это будет весомая статья в общий актив. Для всех нас.

Анна кивнула, но руки у неё дрогнули под столом.

— Я постараюсь, — сказала она.

Брагин наклонил голову чуть набок — жест, похожий на внимательность, но слишком выверенный, чтобы быть искренним.

— Нам нужно быть уверенными, Анна Львовна. — Он говорил тихо, почти заботливо. —Такие материалы не ждут, и их заберут другие, если мы позволим себе сомневаться.

Анну обдало холодом, хотя в кабинете было тепло.

— Анна Львовна, — он смягчил тон, будто заметив собственную резкость. — Архив — штука непростая. Особенно, когда речь идёт о сильных эмоциях. Хотите — возьмите небольшой перерыв. Но не затягивайте, прошу. Время очень чувствительно к промедлению.

Он улыбнулся — без тени укора.

Она поднялась, и в этот момент рукав рубашки чуть сдвинулся, обнажив запястье. На коже, там, где утром обожглась, проступила странная отметина — не ожог, а будто след чернил. Тонкая чёрная линия, похожая на штрих, который ставят на письмах, чтобы отметить место, где нужно сделать паузу.

Анна резко опустила рукав.

Брагин ничего не заметил.

— Жду ваших записей к концу недели, — сказал он, уже опускаясь к бумагам.

Анна кивнула и вышла.

Коридор встретил её сухим сквозняком и слабым звоном вентиляции. На секунду ей показалось, что воздух рябит — как экран старого телевизора, когда пропадает сигнал.

Анна подошла к большому окну, и стекло выдохнуло холодом. Во дворе медленно кружил редкий мокрый снег, липнущий к асфальту. У входа в институт стоял Юра. Он кого-то ждал.

Через минуту к нему подбежала девушка в пальто цвета сгущеного молока. Юра улыбнулся — той своей редкой, мягкой улыбкой, от которой всегда светлело внутри, — и обнял её. Они тихо рассмеялись. Девушка подняла воротник и что-то сказала, и её смех прозвенел — лёгкий, широкий, как ветер с вершины, на которую Анна никогда не забиралась.

Девушка не была похожа на нее. Не была красивее, и некрасивее тоже. Но Анне показалось, что это версия ее самой. Та, кем могла быть она, если бы у нее не сводило запястья, когда кто-то кладет ей руку на плечо или хочет обнять. Если бы в солнечный день она распахивала окна, а не опускала шторы. Если бы она верила, что кофе в автомате появится. Если бы мир не казался ей угрозой.