Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 299 – Анатолий Салуцкий

Он с ужасом слушал по ТВ засланного медиастервятника «канадско-подданного» Шустера, который вопил: «В России паника! Рубль падает! Россия живёт в ощущении грядущей катастрофы!» В итоге спрос на доллары рос и, чтобы погасить панику, ЦБ терял ещё полмиллиарда «зелёных». Кондрат не раз слышал провокационные вбросы, недоумевая: как такое возможно?

Знаменитое «Па-ча-му?» Мартына в последнее время не раз звучало в ушах Кедрова. Слишком уж мрачила душу, не соответствовала новой, державной поступи России походная музыка; ритмы и мотивы духовной жизни угрожали сбить шаг. Поневоле думалось, что эта музыка тоже заказная. Вот же, чёрным по белому написано в «Акте»: финансировать НПО «при сохранении за США регулирующих и контролирующих функций».

Впрочем, тревоги по части походной какофонии не заслоняли внятную перспективу. И этот оптимизм плотно стыковался с душевным ликованием: завершена личная миссия, которую двадцать лет он считал главным делом своей второй жизни.

Кондрат вспоминал давний день, когда нежданно-негаданно стали явью его тайные мечтания: Варя, от которой ушёл Дмитрий, просила усыновить внука. Вспоминал, как среди забот, тревог, сомнений того времени он был счастлив, с молодым задором бегал по магазинчикам, покупая малышу свежую молочку. И недоумевал задним числом, каким образом им с Зиной удалось вытянуть Никитку на мизерную пенсию.

Вспоминал и незабываемое гостевание у Мартына в Бескудниках, когда Глеб с воплями «Па-ча-му?» обласкал матом новоявленных господ от власти и пэрэдовых светлоликих властителей душ, поборников содомского разврата. В тот раз Кондрат сетовал, что в нашей элите случилась мутация, а генетический сбой – дело наследственное, от нынешних политических даунов доброго семени не жди. Всё пропало на веки веков! Но Глеб не согласился, мудрейшую мысль вбросил: так мы же с тобой, бившиеся за Родину, ещё живы, и мы, поколение подвига, обязаны оставить в потомках свой, непорченый набор хромосом.

А ещё Глеб, посвятивший жизнь ракетному делу, напророчил: такая громадина, такая историческая махина, как Россия, может державно возродиться только через войну.

Помнится, в лёгком подпитии он возвращался в Староконюшенный на такси и думал о том, что Никитка, на счастье, родился в СССР, под занавес. Эта сугубо семейного свойства случайность в сознании Кондрата приобретала символическое значение – в Никитке нет генетического сбоя. И дед клялся себе и товарищам по оружию, что вырастит внука в своих традициях.

Почти двадцать лет назад поклялся…

А Никита рос молодцом. Наслушавшись рассказов деда, начитавшись книжек, которые подсовывал Кондрат, насмотревшись победных фильмов, он сызмальства мечтал стать военным и упросил отдать его в пятый класс Первого кадетского корпуса на Тимирязевке. С тех пор на Староконюшенном Никита пребывал лишь по выходным, с детства привыкая к военному быту.

Потом был полицейский колледж на Сходне.

Тот разговор с внуком запомнился. Никита жаловался: тяжело даются математика и физика, природа наделила интересом к гуманитарным наукам. И потому хотел бы он уже с 10-го класса постигать юридические тонкости. Кондрат порадовался не выбору, какой предпочёл внук, – ещё сто раз передумает! – а тому, как Никита обсуждал своё будущее. По-взрослому, без мнимостей и фантазий. Полицейский колледж, куда ломилась молодёжь, избрал не по моде: выяснил, что там есть группа с нужным уклоном.