Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 297 – Анатолий Салуцкий

Сказала шофёру довезти до Киевского вокзала, где села на автобус. И снова в её памяти минута за минутой повторялась эмоциональная беседа с Альбиной. Дома прилегла на тахту, и в голове опять слово за словом прокручивался их разговор.

Видимо, лёгкость, с какой она перевоплощалась, всё-таки была кажущейся.

Спустя почти двадцать лет Кондрат Кедров снова сел в насиженное кресло у стола-секретера, у окна, из которого виден шпиль высотки МИД на Смоленке. Почти двадцать лет назад он уступил домашний кабинет усыновлённому внуку Никитке и теперь вернулся на законное место. Двадцать лет назад он сам перетаскивал массивное кресло из кабинета в гостиную, но сейчас ему не под силу такие тяжести. Зато кресло с лёгкостью ворочал возмужавший Никита.

Когда-то прочитал в газете, кажется, «Литературной», заметку о писателе: получил новую квартиру и… перестал писать. Тревога была серьёзной, и пришлось звать психологов. А они поставили любопытный диагноз. Оказывается, из окон старой квартиры была видна башенка, глядя на которую писатель «ловил вдохновение»; а окна новой квартиры в упор смотрят на соседнюю многоэтажку, и он, потеряв «ориентир», не может собраться с мыслями. Ту забавную заметку Кедров запомнил, ибо сам испытал нечто подобное. Ему хорошо думалось, когда он вперял «невидящий взор» в шпиль, венчавший здание МИД. Теперь, когда он снова перед глазами, ему хорошо вспоминалось.

Через пару лет он, ЕБЖ – оговорка «если буду жив» въелась с военных лет, – отметит 90-летний юбилей. Самое время подводить итоги, чем Кондрат и увлёкся, заняв привычное место за письменным столом и каракулями делая на листе бумаги только ему известные пометки. Начал с синодика эпох, канувших в историю на его долгом веку, полном жертв и геройств. Когда-то они с Мартыном подсчитали, через какие этапы довелось пройти, и гадали за рюмкой коньяка, что дальше. В страшном сне не могло привидеться, что в Лету канет сама страна. Для Кондрата гибель СССР была таким потрясением, что померкло всё прежнее, не забылось, а именно померкло. После 91-го он говорил, что ему, не покидая отчего дома, довелось жить в двух разных странах. Теперь, по прошествии лет, он мог сказать, что прожил две полноценные жизни, и обе завершил победой.

В первой жизни он, простой сибирский парень, стал Героем войны, а потом, живя в согласии с совестью, дорос до высоких партийных званий. Но советская жизнь уже не вызывала душевного отклика, представая перед мысленным взором лишь круговертью, калейдоскопом событий, не позволяя ни в одно из них углубиться.

Иное дело вторая жизнь, начавшаяся с краха всего и вся, – не только по части семейного благополучия, но и в смысле душевного опустошения. Для него это было трагическое время гнетущей печали, душевных терзаний и чёрных вестей. На стыке эпох он ощущал себя лишним человеком, инвалидом с ампутированным смыслом жизни.

Новая страна тоже была инвалидом. Омытая водами многих морей, но без торговых портов. С самыми длинными в мире, но настежь распахнутыми границами, через которые утекали несметные богатства, – смешно, прибалты стали главными поставщиками цветных металлов, контрабандой уворованных у России. Страна жила в мучительном ожидании, когда истечёт регламент ядерных ракет и мировой гегемон начнёт говорить с ней языком обуздания.