Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 162 – Анатолий Салуцкий

— Ты неисправим, снова грозишь светлым завтра.

Кондрат рассмеялся:

— Что ж, по партийным документам мы семьдесят лет пытались растить нравственную личность – не вышло, что поделаешь. Зато вы мигом взрастили нового русского, который весь мир потрясает своим разгулом. Поздравляю.

— Ну, положим, этот новый русский далеко не всегда русский.

Кондрат внимательно посмотрел на сына.

— А ты глубже начал смотреть, за тобой такого не значилось. Похоже, Ульяна основательно поработала, узнаю её интонацию.

Дмитрий поднялся с кресла, обнял отца за плечи.

— Она, отец, она. Шутки шутками, а она большими смыслами живёт, лучше меня жизнь понимает. Помнишь, я тебе говорил, что она карякиным-яковлевым изначально не доверяла, хотя и работала на них? А на днях, в субботу, судили-рядили у телевизора – шла забойная программа Познера, – что с нами со всеми происходит, а она вдруг предъявила мне Бунина: народные беды – это хлеб нашей интеллигенции. Это же когда было сказано! В иную историческую эпоху, совсем иную. А как точно, как верно! Непреходяще… Смотри, сколько деятелей смачно зажили на сегодняшних нескладухах, телевизионные познеры просто расцвели.

— Познер с его советским прошлым и тремя гражданствами, с его «пипл схавает» – это не личность. Это профессия. Он и осуждения не достоин, навозник. Хотя-я… И средь насекомых попадаются слоны.

— Уля его иначе как благомыслом не называет – по Оруэллу, матёрым приспособленцем. Я с ней согласен, лицемерие – грех нашей интеллигенции.

— Много их, этих незаконорожденных деятелей 91 года, целая популяция… – Улыбнулся. – А я знаешь о чём подумал? В девяносто первом мы избавились от железного занавеса, а вместо него получили железные двери в квартирах. Такое время настало, что в оба смотреть приходится, даже на Староконюшенном. Я тоже заказал, должны через пару недель поставить.

Дмитрий вернулся к прежней теме:

— А вот ты про Джеймса Бейкера говорил… Я тут подумал…

— Мне любопытно, как Рыжков до него докопался. Возможно, раньше общались, были знакомы.

— Слушай, отец, я вот что подумал. Ты не можешь вместо себя меня туда пропихнуть? У нас в институте к этому деятелю внимание повышенное, за ним много чего числится.

— Филипп сказал, что на Бейкере будет аншлаг, обо мне собирался лично с Рыжковым говорить. Поэтому обещать не стану… А ты почаще заезжай, интересный сегодня разговор вышел.

Оказалось, Рябовол – единственный, кто не знал о Бэйкере. По обыкновению приехав на Таганку за полчаса до клубного вечера, он попал в гудящий улей – в кулуарах ресторана толпился народ. Заглянув в главный зал – внутри здания, без окон, – Виктор увидел, что на столах, расставленных большим прямоугольником вдоль стен, поблескивают двусторонние кувертные карточки – золотом на синем фоне – с именами тех, кому предстоит участвовать в дискуссии. Табличек штук сорок, возможно, пятьдесят. Кроме шустрых официантов, в зале пока никого. Зато второй ярус, длинные балконы с четырёх сторон, уже забит до отказа и гудит. Столов там сегодня нет, только стулья для зрителей.

Полный аншлаг! Вдруг для него не припасли почётное место? Кто его знает, этого Семагу? Быстро обошёл прямоугольник, отыскал своё имя на короткой стороне и успокоился. Вернулся в кулуары, затем вышел в уютный внутренний дворик.