Книга Дракон отдал мое место другой, страница 156 – Виолетта Вейл

Он стоял там, где раньше всегда останавливался ветер. У самой арки к северному окну. Без камзола. В одной темной рубашке, будто так и не сумел выдержать на себе дневную жесткость до конца. Руки опущены. Лицо — спокойное, но не от холода. От того состояния, когда человек уже прошел через ярость и остался с голой правдой, от которой деваться некуда.

Он услышал меня не сразу. Или сделал вид.

Потом повернулся.

И я поняла: да, он вспомнил еще что-то.

Потому что в его лице уже не было той мучительной дерганой ревности, которая делала его опасно мужским. Не было и одной только вины. Было нечто глубже.

Почти ужас перед самим собой.

— Ты пришла, — сказал он.

— Пока да.

— Спасибо.

Вот это было ново.

Я остановилась на расстоянии нескольких шагов.

— За что?

— За то, что после всего еще приходишь, когда я не имею права просить об этом слишком легко.

Я ничего не ответила.

Потому что если бы он сказал такое неделю назад, я бы решила, что это просто красиво сказанная усталость. Сегодня — нет. Сегодня я уже видела, как в нем по кускам возвращается то, что нельзя было вернуть ни должностью, ни ревностью, ни приказом.

— Что вы вспомнили? — спросила я.

Он коротко выдохнул.

— Не одно.

— Говорите.

Он провел рукой по лицу, как человек, которому все еще трудно удержать этот поток в форме.

— После зала печатей, когда ты разорвала бумагу с северным титулом, я ушел в западный архив. Хотел найти хоть что-то еще про вдовствующую линию и Лиору. Но вместо этого нашел старую внутреннюю книгу дежурств. Там были отмечены вечера, когда мне запрещали оставаться в северной галерее после охоты. И даты совпали.

Я молчала.

Он продолжил:

— Я вспомнил, как после той охоты не просто поцеловал тебя у стены. Я вспомнил, что ты тогда сказала мне, что если я еще раз позволю им решать за нас пространство, однажды мы оба проснемся в доме, где я даже не пойму, что именно потерял.

У меня перехватило дыхание.

Потому что да.

Это было.

Точно так.

Только я сама уже почти перестала помнить формулировку. Память часто оберегает нас грубо: оставляет боль, а слова стирает по краям. А теперь он возвращал мне их из своей дыры.

— И это не все, — сказал он тише.

— Что еще?

Он посмотрел не на меня. В пол.

— Я вспомнил день, когда позволил тебе исчезнуть.

На секунду я даже не поняла.

Потом поняла.

И внутри что-то очень холодно треснуло.

Не лекарская.

Не охота.

Не дни до обряда.

Хуже.

Тот самый момент, после которого все между нами и скатилось в удобную пустоту.

— Продолжайте, — сказала я.

Голос вышел ровнее, чем я ожидала.

Он кивнул.

— Это было за три месяца до обряда. В западной малой галерее. Ты пришла ко мне после разговора с Иарой. Уже все понимала или почти понимала. Не весь масштаб. Но достаточно, чтобы чувствовать: тебя начинают отодвигать от внутреннего круга не случайно. Ты спросила меня прямо, почему последние недели тебя все чаще не допускают к тем местам, где раньше ты была почти по праву. Почему жрец меняет формулы. Почему юг так свободно дышит в моем доме. И я…

Он замолчал.

Я не дышала.

— И вы? — спросила я.

— Я сказал, что ты слишком остро реагируешь. Что ты устала. Что тебе не нужно искать угрозу в каждом новом порядке, если я сам пока не вижу ничего смертельного.

Я смотрела на него и чувствовала, как эта старая рана поднимается изнутри не как обида даже. Как воспоминание о полной, унизительной пустоте, в которую человек проваливается, когда наконец решается прийти с правдой к тому, кого считает самым близким, а он в ответ предпочитает не твою интуицию, а удобство собственного невидения.