Книга Дракон отдал мое место другой, страница 148 – Виолетта Вейл

— И когда они поняли, что “затычка” не работает? — спросила я.

Эстера улыбнулась странно. Сухо. Почти с ненавистью к себе.

— Когда огонь пошел не ко мне. Когда платье рванулось. Когда кольцо не легло. Когда вы пришли в тех цветах к ужину. Когда он начал смотреть не как мужчина, которого надо удержать долгом, а как тот, кто что-то вспоминает телом раньше страха. А окончательно — после того, как вы отказались от трона.

Я дернулась.

— Откуда вы знаете про трон?

— Моя мать знала. А значит, и я теперь знаю. Это был их последний приличный способ закрепить пустоту на вас добровольно. Дать вам высокое место снаружи центральной линии, чтобы вы сами больше не боролись за то, что внутри. Когда вы отказались, юг понял: вас уже не купить ничем, что не будет похожим на прямое унижение.

Я медленно выдохнула.

Да.

Это сходилось.

Слишком хорошо.

— Почему вы рассказываете это мне сейчас?

Эстера посмотрела на свои руки.

— Потому что моя мать велела мне сделать обратное.

— Что именно?

— Завтра при первых же признаках открытого раскола я должна была выступить в зале и назвать себя не женщиной долга, а той, кого дом уже признал через жертву и внутренний выбор. Меня учили фразе. Слово в слово. Если бы это прозвучало при нужных свидетелях, часть линии еще можно было бы спасти, а вашу правду — снова утопить в новом слое церемониальной грязи.

Я почувствовала, как нож в рукаве вдруг стал слишком тяжелым.

— И вы не сделаете этого.

— Нет.

— Почему?

Вот теперь в ее лице не осталось ничего лишнего. Ни маски, ни усталой иронии, ни жалкой надежды на пощаду. Только страшная, почти костяная честность.

— Потому что я слишком долго носила на себе вашу жизнь, чтобы не знать, кому она на самом деле принадлежит.

Повисла тишина.

Я стояла и смотрела на женщину, которую еще недавно могла видеть только как воровку и подмену. А теперь слышала от нее фразу, которой, возможно, сама ждала от дома, от огня, от него — от кого угодно, только не от нее.

— Это не делает нас подругами, — сказала я.

— Знаю.

— И не стирает того, что вы позволили сделать.

— Знаю.

— И не делает вас невинной.

Она кивнула.

— Знаю.

— Тогда зачем вы это говорите?

— Потому что в какой-то момент женщина, занявшая чужое место, либо окончательно продает себя тем, кто ее туда втолкнул, либо все-таки признает, что все это время стояла на чьей-то крови. Я слишком долго выбирала первое. Хватит.

Ночь в оранжерее стала еще тише.

Мне хотелось сказать что-то жесткое. Что-то такое, что вернет привычную острую дистанцию между нами. Но вместо этого я вдруг спросила совсем другое:

— А что вам обещали лично?

Она долго молчала.

Потом ответила:

— Что если я выдержу до конца, меня хотя бы не сотрут так же, как Лиору.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот оно.

Самая старая женская плата.

Не любовь. Не трон. Не счастье. Даже не победа.

Право не быть вычищенной из памяти так, как вычистили другую женщину до тебя.

— И вы поверили.

— Да.

— А теперь?

— Теперь уже нет.

Она подняла голову.

— Потому что теперь я знаю, кто заплатил за вашу пустоту. И понимаю, что в этой цене для меня никогда не было будущего. Только срок службы.

Я подошла ближе на два шага. Этого все еще было недостаточно, чтобы назвать нас рядом. Но уже достаточно, чтобы увидеть: она действительно дошла до предела. Под глазами — темные тени. Губы сухие. Правая рука все еще движется осторожно. А в лице — то странное, почти бесстыдное облегчение человека, который наконец перестал притворяться перед собой.