Книга Дракон отдал мое место другой, страница 146 – Виолетта Вейл

Я почти не сомневалась, что дойдет до второго.

Вопрос был только в том, успею ли я услышать ее раньше, чем это услышат не те люди.

Ответ пришел ночью.

Поздно, когда дворец уже почти затих и даже самые жадные до шепота служанки разошлись по своим углам. Я еще не спала. Сидела у стола, перечитывала записи о боковой двери, старой сделке и карте мест, когда в створку окна трижды тихо ударили. Не стук. Камешек.

Я замерла.

Потом поднялась и подошла к шторе осторожно. Во дворе под моей стеной никого не было. Но на каменном подоконнике снаружи лежал сложенный клочок бумаги, прихваченный тонкой шпилькой.

Я открыла окно, взяла записку и развернула прямо у света лампы.

«Если хотите услышать правду, приходите в старую оранжерею за северной стеной. Сейчас. Одна. — Э.»

Нира, которая дремала в кресле у двери, мгновенно проснулась от одного только звука бумаги.

— Что?

Я молча протянула ей записку.

Она прочла и выругалась очень тихо, но очень искренне.

— Нет.

— Да.

— Нет, — повторила она уже злее. — Это может быть чьим угодно почерком.

— Не может. Это ее шпилька.

Я показала тонкую темную иглу, которой была проколота бумага. Такую Эстера носила в волосах с самого первого дня во дворце — простую, без камня, но с южной резьбой у основания. Я запомнила ее потому, что однажды слишком зло смотрела на все мелочи, которые делают женщину женщиной, даже когда хочется видеть в ней только врага.

Нира стиснула зубы.

— Тогда тем более нет.

— Почему?

— Потому что если она решилась на такое ночью, значит, все уже слишком плохо.

— Именно поэтому и пойду.

— Леди…

— Нира, послушай меня. Если Эстера хочет говорить именно сейчас, значит, ее или дожали до края, или она наконец увидела такое, после чего молчать уже не может. В обоих случаях ждать утра нельзя.

Нира встала.

— Тогда я иду с вами.

— Нет.

— На этот раз да.

Я покачала головой.

— Если она пришла с правдой, то не скажет ее при третьем человеке. А если это ловушка, двое нас только замедлят.

— Вы говорите так, будто это логично.

— Для меня — да.

Она сжала записку в пальцах, потом резко разжала.

— Тогда хотя бы возьмите нож.

— Возьму.

— И не стойте там, слушая красивую исповедь, если почувствуете хоть что-то странное.

Я почти улыбнулась.

— Ты удивительно мало веришь в красоту женских исповедей.

— После этого дома? Смешно было бы.

Старая оранжерея за северной стеной давно уже не использовалась как часть дворцовой жизни. После последних зимних штормов часть стекол там пошла трещинами, дорожки заросли, а теплые чаши давно не топили как следует. Именно поэтому место было хорошим для правды. Туда редко заглядывали те, кто любит все контролировать. Слишком сыро, слишком темно, слишком далеко от парадных коридоров.

Я шла одна, в темном плаще поверх домашнего платья, с ножом в рукаве и цепочкой под тканью у горла. Ночь была влажной. Воздух пах мокрым камнем и прошлогодней землей. Чем ближе я подходила к северной стене, тем сильнее чувствовала: да, это не игра. Слишком пусто. Слишком тихо. Даже дом, кажется, не хотел сейчас вмешиваться шумом.

Эстера уже была там.

Стояла у полуразбитого стеклянного пролета, где когда-то выращивали редкие зимние цветы. Без плаща. Только в темном платье и с накинутой на плечи шалью. Волосы распущены, будто она либо не успела их собрать, либо уже не видела смысла в тщательной форме. При свете одинокой лампы у стены лицо ее казалось почти прозрачным.