Книга Дракон отдал мое место другой, страница 133 – Виолетта Вейл

Я коротко рассмеялась.

— Как благородно. То есть сначала меня месяцами сдвигают из жизни, крадут мои вещи, читают поддельную клятву, выжигают из него память, сажают смотреть на другую женщину у огня, едва не убивают люстрой, а потом приходят с бумажкой и обещают, что если я буду вести себя тихо, то меня хотя бы не станут больше бить по лицу при всем доме. Это ваш “выход”?

— Это лучший из возможных.

— Для кого?

— Для рода.

— Конечно.

Повисла пауза.

Нотариус сидел, будто хотел стать деревянной частью шкафа. Умный человек. В такие минуты лучше быть мебелью, чем свидетелем.

— Вы правда думаете, — спросила я тихо, — что меня можно купить после того, как огонь назвал мое имя раньше всех ваших людей?

Тут она впервые дрогнула.

Не лицом. Темпом.

— Значит, это правда.

Я улыбнулась.

— Вам не рассказали? Какая редкая небрежность.

— Кайран молчит слишком многое с ночи.

— И это вас нервирует.

— Меня нервирует не молчание. Меня нервирует, что ты начинаешь чувствовать себя победившей раньше времени.

Я откинулась на спинку кресла.

— А вы начинаете раздавать титулы раньше поражения.

Она подалась вперед.

— Слушай меня внимательно. Если ты не подпишешь, дальше будет уже не игра между женщинами и не спор о месте. Дальше в это полезут внешние линии, земля, кровь, вооруженные люди, юг, север и все, что большие роды обычно держат за дверью до последнего. Ты правда хочешь быть причиной этого?

Я смотрела на нее и ощущала почти физическую усталость от одной и той же лжи, в которую мужчины и женщины власти заворачивают свои решения веками.

“Причина”.

Всегда женщина. Не схема. Не долг. Не подделка. Не те, кто годами ковырялся в памяти и ритуалах. Женщина, которая не хочет красиво исчезнуть.

— Нет, — сказала я. — Причиной этого будете вы. Потому что выбрали не правду, а удобную подмену, а теперь удивляетесь, что она плохо ложится на живых людей.

— Громкие слова не спасут тебя, если дом пойдет трещиной дальше.

— А подпись под вашим документом, разумеется, спасет. Меня, вас, юг, память рода и, возможно, погоду заодно.

— Ты становишься невыносимой.

— Я становлюсь точной. Просто вам это наконец неудобно.

Я взяла документ снова. Пролистала медленно, уже не потому, что мне нужно было читать, а чтобы дать ей увидеть: да, я понимаю масштаб соблазна. Деньги. Печать. Северный удел. Право на собственный дом. Мягкая почти-власть. Видимое возвышение без мужчины. Для другой женщины это могло бы звучать как триумф. Для меня сейчас — как очень дорогая клетка.

— Вы не понимаете одной вещи, — сказала я.

— Какой же?

— Если бы вы пришли с этим год назад, я бы, возможно, не отказалась сразу.

Иара замерла.

— Что?

— Да. Представьте себе. Было время, когда я еще верила, что можно выжить в этом доме не только как центральная женщина рода, но и как что-то отдельно устойчивое. Возможно, северный удел, собственная печать и высокий статус тогда действительно могли бы меня соблазнить. Но это было до того, как вы начали красть не просто мое место. До того, как вы полезли в мою жизнь, мой голос, мои вещи, его память и сам язык обряда. После такого ваши красивые компенсации уже не власть. Оскорбление.

Она смотрела на меня и, кажется, впервые действительно слышала не только отказ, но и его точную причину.

— Значит, дело все еще в нем, — сказала она.