Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 163 – Юлия Арниева

Он лежал в неглубокой ложбине, у самого края глиняного карьера — рыжей вымоины с отвесными боками, в которых слоями читалась вся здешняя земля: дерн, суглинок и ниже плотная глина. У карьера, под навесами, тянулись длинные сушила — соломенные крыши на столбах, а под ними, ряд за рядом, на стеллажах стояли на ребре сырые кирпичи. Поодаль дымил кламп: сложенный из самого же кирпича костер в человеческий рост, обмазанный глиной, с продухами понизу, из которых сочился сизый дым.

Работа шла в дальнем углу двора. Шлепок, что я слышала с дороги: молодой парень с силой вбивал ком глины в деревянную форму, обмахивал излишек скребком и опрокидывал готовый кирпич на доску, а мальчишка лет десяти уносил доску под навес.

Едва карета остановилась у двора, мерный гул работы тотчас смолк. Женщина с ребенком на руках мгновенно исчезла в дверях дома. А пока Дик помогал мне выбраться из экипажа, от клампа, вытирая ладони о кожаный фартук, навстречу нам уже шагал старик.

— Марш, — представился он, сдернув шапку и оглядев мою карету. — Ваша милость.

— Графиня Хавершем. Мне сказали, у вас лежит прошлогодний обжиг.

— Лежит. — Он помолчал, соображая. — Только вы, ваша милость, простите старика… у нас ведь товар грубый. Если вам для беседки в парке или для оранжереи какой, так вам нужно в Норидж, там жгут гладкий, лицевой…

— Мне не для беседки. Покажите штабель.

Штабель стоял за сушилами, укрытый соломой и старым парусом. Марш стянул край, и я увидела кирпич рядами, до плеча высотой, тускло-красный, шершавый.

Я стянула перчатку и взяла верхний. Он был тяжелый и холодный, с плотными боками. Я взяла второй и ударила один о другой — звук вышел сухой и высокий, будто щелкнули по фарфору.

— Этот хорош, — сказала я и отложила его в сторону. — А вот это что?

Из соседнего ряда я вытянула другой — темный, оплывший по углам, с черной стекловидной коркой на одном боку.

— Так это из середины клампа, — Марш насупился. — Там жар лютый, ваша милость. Оно всегда так: середина перекаляется, а с краю недожог идет.

— Знаю. Такой в кладку не годится: раствор его не возьмет, он гладкий, как стекло. Их надо на подсыпку под дорогу. — Я взяла третий, из крайнего ряда: розоватый, легкий, и когда потерла его большим пальцем, край осыпался красной пылью. — А этот недожжен, потянет в себя воду, а зимой его разорвет морозом…

— А вы, ваша милость, — выговорил наконец Марш совершенно другим голосом, — никак кирпич прежде пробовали?

— Я сушу мясо для флота его величества, мистер Марш, а прежде мне случалось иметь дело с солодовней… — Я отряхнула ладони. — Сколько у вас в штабеле?

— Тысяч сорок наберется. Если с разбором… так тысяч тридцать доброго.

Тридцать тысяч. Мне требовалось не менее двухсот тысяч.

— Беру всю первую партию, — сказала я. — По цене, о которой мы сейчас договоримся. И сверх того, беру у вас весь летний обжиг — все, что вы сумеете сделать до сентября.

Старик Марш в изумлении разинул рот, судорожно глотнул воздух и, круто обернувшись, зазывающе гаркнул в сторону навесов:

— Сэм! Сэм, иди сюда! И доску неси, доску!

Сэм оказался старшим сыном — тем самым, что вбивал глину в форму, — и, как выяснилось, единственным в семье, кто уверенно писал и считал. Он принес аспидную доску, и следующий час мы провели во дворе, у самого штабеля, считая.