Книга Родинка на линии судьбы, страница 107 – Лина Богданова

— Фельдшер, да на пару с акушером? Обойдёмся и средним специальным! — вмешался в её мысли голос старого доктора.

«А ведь прав Карпыч. Ведь несчастные тишинцы ни в чём не виноваты. Пусть с будущим не получилось, но элементарную медицинскую помощь я оказать могу. Эх, сыночка, придётся маме твоей остаться здесь. Буду молиться за вас с дядей. Помнить. И помогать другим малышам рождаться на свет хотя бы живыми. Если повезёт, здоровыми. Я не я буду, если не взорву этот убогий угол революцией! Обещаю, сынок: местные девочки и мальчики получат своё будущее! Чего бы это мне не стоило!» — революционерка шмыгнула носом и, завернувшись в одеяло, потребовала завтрак.

— Время-то обеденное, — довольно хмыкнул Карпыч, удовлетворённый реакцией пациентки.

— Тогда давайте обед! Нет у меня времени на казённых постелях отлеживаться. Дел по горло. Так и передайте супругу: через два дня я займу мансарду. А ещё через день приду к вам обратно. Будем вместе работать, раз уж выбора у меня нет.

В низинах ожидаются незначительные заморозки — от нуля до минус трёх градусов. Днём — без осадков, ветер слабый, воздух прогреется до десяти-двенадцати. Естественно, с плюсом. Солнце обещаем вам по-настоящему весеннее, яркое и капризное. А посему на таёжных полянах и склонах у верховья Тишинки ожидается цветение ургуя. Так что поздравляю вас, дорогие забайкальцы! Похоже, с зимой мы распрощались. По прогнозам синоптиков, вторая половина апреля выдастся тёплой и погожей.

Из метеопрогноза регионального телерадиовещания на 17 апреля 2000 г.

— Ну вот, что я говорил? Скоро рассвет! И в прямом, и, очень надеюсь, в переносном смысле. Эх, собрать бы старых друзей да отправиться на пикничок, — ухмыльнулся водитель «Джетты», выезжая на главную дорогу. — Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Даже диктор тот же. Интересно, чем меня встретит Спокойное?

Мужчина раскрыл окно. Поёжился: весна в Забайкалье, так вкусно расписанная метеорологами, существенно отличалась от белорусской. Там уже неделю назад вдоль дорог зацвела мать-и-мачеха, в прошлогодней траве деловито суетились скворцы, а воздух сладко пах набухшими почками. Здесь же ни намёка на почки: пахнет талым снегом и холодом.

— Десять-двенадцать говорите? Преувеличиваете, дамы и господа! Существенно преувеличиваете…

Он попенял на чрезмерный оптимизм местной метеослужбы. Затем переключился на халатность дорожников. Затем ещё на что-то незначительное, но спасительно отстранённое от главной темы дня. Чувствовал, что разболтался. Но не мог остановиться: наедине с тревожными мыслями ехалось некомфортно.

— Прикинь, ласточка, я в этих местах двадцать лет не был. А будто вчера по тревоге нас собрали… Надолго… С тех пор меня мало что с Забайкальем связывало. Кроме воспоминаний. Противоречивых, большей частью приятных. До определённого момента. Супруга последняя расстаралась. Благо, что достать меня не смогла.

Сколько я прослужил в ЗабВО? Три? Пять? Дай Бог памяти… Прости, слукавил. Четыре с половиной. И две недели. И три дня. Даты, отсчитывающие время пребывания в Спокойном, зависли в памяти красиво вырубленной арабской вязью. Почему именно вязью? Вообще-то это государственная тайна. И думать о ней мне ещё лет двадцать не захочется. Было и было. Будем считать, поросла она чертополохом, полынью и прочим быльём.