Книга Черная книга, страница 34 – Александр Домовец

За разговорами приехали в отделение. Выскочив из экипажа, Морохин быстро поднялся по ступенькам и предложил не отставать — дел ожидалось много.

Однако знай он, какой сюрприз его ждёт в отделении, вряд ли бы так торопился…

Евгений Зароков, профессор истории, 52 года

Через несколько дней после похорон я получил записку от Дарьи. Прелестница сообщала, что завтра её посетят полицейские следователи, занимающиеся делом Себрякова. Дарья просила, чтобы для моральной поддержки и в качестве друга семьи я присутствовал при разговоре, поскольку нервы её расстроены, одолевает слабость, терзает бессонница, пропал аппетит, прислуга Паша дура дурой… И так далее и тому подобное.

В этой записке была вся Дарья — неумная, капризная, живущая в полной иллюзии, что все вокруг должны ей сочувствовать и заниматься её делами. Но пусть. Достоинства мадам Себряковой лежали совсем в иной плоскости. И, откровенно говоря, я соскучился. Все последние дни нам, естественно, было не до свиданий.

Я ответил также запиской, что буду. А про себя отметил, что смертью Викентия занялась полиция. Хотя могло ли быть иначе? Умер он, естественно, от инфаркта. Но в квартире-то разгром и рядом нашли труп швейцара. Демон угрозами заставил его подать голос, чтобы Викентий открыл дверь, после чего прикончил. (А что ещё с ним было делать?) Так что обстоятельства с любой точки зрения криминальные, и без полиции тут не обойдётся.

А вот разговор со следователями мне не понравился. Они настойчиво пытались выяснить, все ли рукописи и документы Викентия на месте, не пропало ли чего. Особый интерес проявили к его предсмертной поездке в Англию. Другими словами, полицейские сунули нос туда, где их нос в высшей степени нежелателен.

…Да! Провожая в последний путь Викентия, я чуть ли единственный из всех выступавших на панихиде говорил искренне. При жизни ему слишком завидовали, чтобы сейчас, на похоронах, скорбеть от сердца. Положено скорбеть — вот и скорбели. И только.

Другое дело я. Двумя курсами старше, Викентий ещё с университета был для меня и другом, и примером для подражания. Я тоже мог бы завидовать его острому уму и яркому таланту историка. К тому же со временем открылось ещё одно дарование: обладая хорошим пером, Викентий умел облечь плоды своих исследований в увлекательную форму. Но, к счастью, я сам достаточно талантлив и благополучен, чтобы ревновать к чужим успехам.

В общем, к сорока годам, став самым молодым профессором университета, Себряков нажил кучу завистников и лишь одного друга в моём лице. Со временем число злопыхателей росло, а друзей, увы, не прибавлялось.

В тот вечер, полторы недели назад, я тоже пришёл к нему как друг. И хотя у визита была совершенно особая цель, говорить с Викентием я хотел именно по-дружески, надеясь, что мы найдём общий язык.

Себряков холостяковал. Дарья Степановна на несколько дней уехала за город, в Сестрорецк, где у Викентия была дача. Прислугу он за поздним временем уже отпустил и чай приготовил собственноручно. Чаёвничали по русской традиции на кухне, уютно освещенной жёлтым электрическим светом настольной лампы под абажуром. От мыслей о предстоящем разговоре мне было не по себе, хотелось как можно быстрее с ним покончить, и потому, обменявшись дежурными фразами, я сразу перешёл к делу.