Книга Мемуары мавра, страница 31 – Лайла Лалами

Все же я торопливо натянул капюшон джелабы на голову, взял поднос с хлебом и вышел на улицу. Мир за дверью укутала тьма. Фонарщик еще не успел дойти до нашей улицы, но мне удалось найти дорогу при свете масляных ламп в лавках, которые еще работали. Мимо прошла пара португальских солдат. Они о чем-то ругались на своем гундосом языке. В кармане у меня лежали деньги, которые дала мать, хотя я в них не нуждался, потому что договорился с пекарем мести у него полы за выпечку хлеба. С мамиными деньгами я думал пойти во вторник на базар.

* * *

Если моего отца спрашивали, как он потерял руку, он неизменно заканчивал историю тем, что не жалеет, что выступил против португальского налога. Основания повторить эти слова появились у него, когда однажды летним днем 919 года Хиджры городские глашатаи объявили, что правитель Аземмура отказался платить дань христианам.

— Наконец-то! – сказал мой отец, когда я принес ему эту весть.

Он сидел под гранатовым деревом во дворе, но даже в тени я видел, как радостно блеснули его глаза. Мне редко доводилось видеть отца довольным хоть чем-то, поэтому я сел напротив и, прислонившись спиной к выложенной плиткой стене, смотрел на него.

— Вот что я тебе скажу, Мустафа, – произнес он.

Тут он принялся рассказывать о том, как потерял руку, пересказывая события, произошедшие в день, когда родился я, и которые со слов матери я знал, как Рассказ о моем рождении. Рассказ отца заканчивался на моменте, когда ему отсекли руку и он потерял сознание. На этом месте он мрачно усмехнулся и ткнул в мою сторону пальцем.

— Сын мой, – сказал он. – Нашу страну осаждают кастильцы с севера и португальцы с запада. И, скажу тебе, я бы пожертвовал и второй рукой, если бы это освободило наш город от захватчиков.

Помню, заявление отца меня позабавило, и я счел его всего лишь бравадой книжника. Но на несколько недель он совершенно переменился: он не торговался о цене за свои услуги, не проверял, хожу ли я в школу, сумел избежать тяжелой простуды, которую подхватил мой брат Яхья, а вместо того чтобы спешить в мечеть на таравих^[17], задерживался с нами после ужина. Я думал: «Неужели все это лишь потому, что правитель отказался платить португальцам?» Отец и дяди всегда платили налог, когда этого от них требовали, пусть и без удовольствия. Мастерская дядей процветала. Все мои двоюродные сестры нашли выгодные партии для замужества, а в тот год преуспевающий кузнец приходил к отцу сватать Зейнаб. Нашу семью знали и уважали по всему Аземмуру. Разве этого недостаточно? Но мне только исполнилось пятнадцать, и я еще не понимал, что существуют вещи намного более важные, чем личное удобство и общественное почитание.

Новообретенное воодушевление отца не угасло, даже когда на голубом горизонте Аземмура появились пять сотен португальских каравелл. С крыши нашего дома я видел приближающиеся корабли и пузатые белые паруса, усыпавшие линию, где небо сходилось с океаном.

— Если они хотят драки, то они ее получат, – с обычным бахвальством заявил он.

Но в последующие дни их пушки молчали – португальцы решили взять город в осаду. Теперь нам приходилось жить в состоянии неопределенности.

В тот вечер я присоединился к отцу и дядям за ужином, заняв место за круглым медным столиком в тенистом углу двора. Мои младшие братья, уже достаточно взрослые, чтобы есть с мужчинами, опоздали к столу. Яхья нес кувшин и тазик, а Юсуф – полотенце, и они спорили, чья очередь лить воду нам на руки.