Книга Другие американцы, страница 70 – Лайла Лалами

В субботу вечером я не стал рассказывать жене о новых деталях, которые мне вдруг вспомнились, а она не говорила больше об аварии. Измученный работой и недосыпом, я лег на диван и положил голову ей на колени. Мне просто хотелось позабыть обо всем, но воспоминания не оставляли меня, они снова и снова возвращали меня к той ночи на 62-м шоссе. Я будто застрял во временной петле и вынужден был постоянно заново переживать то, что произошло той ночью. Марисела, похоже, не стремилась нарушить мое молчание, а просто гладила меня по волосам и смотрела передачу с Доном Франциско^[36].

Не стала она говорить об аварии и утром в воскресенье, когда мы повели детей в церковь. С кафедры, расположенной под витражами, священник говорил о таинстве покаяния, цитировал Псалтырь: «Но я открыл Тебе грех мой, не скрыл беззакония моего». О, я знал, о чем этот стих. Признайся, и будешь прощен.

Но я не совершил никакого преступления, почему я должен в чем-то признаваться?

И все же я чувствовал себя преступником. Именно чувство вины давило на меня, заставляло бесконечно возвращаться к тому происшествию. Я отчаянно хотел освободиться от этого чувства, но по дороге домой – я держал Дэниела за руку, а Елена, подпрыгивая, бежала рядом – терзался вопросом: стоит ли прощение того риска, который придется на себя взять. Мы остановились, чтобы перейти дорогу, и Марисела странно посмотрела на меня.

— Что? – спросил я.

— Посмотри на свои носки, – ответила она.

Я взглянул и увидел, что один носок у меня синий, а другой черный.

— Я заметила еще в церкви, – тихо рассмеялась Марисела. – Но там не могла тебе сказать.

Как же я любил ее улыбку. Эта улыбка заворожила меня, когда я впервые увидел Мариселу в переполненном автобусе в Торреоне^[37] много лет назад. Она вежливо улыбалась в ответ на какие-то слова кондуктора. Несмотря на летнюю жару, на ней было черное платье с длинными рукавами и туфли, волосы были заплетены набок в строгую косу. Я встретил ее снова только через неделю, а еще через неделю узнал, что она вдова. Но она почти не обращала на меня внимания, жила воспоминаниями о покойном муже, и я понял, что мне придется конкурировать за свое счастье с ним. Кузен Алонсо, как обычно, считал, что надеяться мне не на что.

— Если она носит траур через девять месяцев после смерти мужа, – протянул он, – значит он был выдающимся человеком, тебе с ним не сравниться.

— Ты на чьей стороне? – спросил я.

Его сомнения только укрепили мою решимость поговорить с ней. Расспросив людей вокруг, я выяснил, что у нее есть две сестры, которые держат парикмахерский салон. Точнее, сводных сестры. Они были намного старше Мариселы, но обе незамужние. И поэтому, раз ни у одной из них не было семьи, две эти старые карги взяли на себя роль защитниц прекрасной Мариселы. Чтобы познакомится с ней, сначала следовало подружиться с ними. Я не был ни богат, ни красив, но годами копил деньги, чтобы уехать на север, и, полагаю, они увидели в этом признак честолюбия – качества, которого, по-видимому, не хватало первому мужу Мариселы. Они познакомили меня с Мариселой, и я сумел ей понравиться. Вот почему я никогда не жалуюсь на то, что мы каждый месяц посылаем им деньги, хотя у нас их не особенно много. Теперь, когда еще один мертвец нарушает мой покой, очень не хватает каких-нибудь сводных сестер – колдуний, которые могли бы меня спасти.