Книга Другие американцы, страница 68 – Лайла Лалами

— А что, вы не слушали музыку в Гаване? – спросил я. – Я думал, что ребята из Гаваны любят танцевать мамбо.

— У нас даже радио не было, – ответил Фиерро. – Отец искал, что продать, чтобы заплатить за героин, и, когда узнал, что я прячу под кроватью приемник, отобрал его, а меня избил. Мне было восемь лет. Первое, что сделала мама, когда мы наконец переехали в Калифорнию, – купила нам стереосистему.

Он постоянно рассказывал мне какие-то жуткие истории. Я подумал, что, по крайней мере, о моем старике у меня остались хоть какие-то хорошие воспоминания. Да, сейчас мой отец – пьяница, и довольно агрессивный, но когда-то он был достойным отцом и прекрасным мужем. Он делал с нами домашние задания, бегал в магазин за молоком, ходил на родительские собрания. По субботам он вставал рано и готовил завтрак для всей семьи – не только оладьи, но и яичницу с беконом и картошкой, и свежевыжатый апельсиновый сок, – а потом мы все собирались в гостиной в пижамах и смотрели какой-нибудь фильм. Но в тот последний уик-энд, когда мы пересматривали «Чумовую пятницу», мама начала кашлять и не могла остановиться. Я предложил вызвать врача, но отец решил, что она просто добавила в яичницу слишком много острого соуса; он похлопал ее по коленке и посоветовал выпить воды. Через два дня она умерла, а наша семья развалилась, как карточный домик.

Сестра жила теперь совсем недалеко, но встречаться с ней было неловко, почему я и попросил Фиерро поехать со мной к ней в гости на барбекю в прошлые выходные. Мы сидели под гирляндами лампочек на террасе ее дома, ели курицу на гриле и картофельный салат, а потом она спросила, прошла ли у меня бессонница. Когда я ответил, что, наверное, снова придется принимать снотворное, она тут же начала проповедь. Она давно поставила мне диагноз и не сомневалась, в чем причина моей проблемы и как ее исправить. Все это, как всегда, заканчивалось приглашением в очередной библейский кружок. А отец тем временем, устроившись в большом шезлонге, пил и рассуждал о войне в Ираке. Он был резервистом, некоторое время работал техником по ремонту оборудования в Кувейте во время «Бури в пустыне» и на этом основании считал себя военным экспертом. Но ему никогда не приходилось видеть кишки, свисающие, как елочные игрушки, с гранатового дерева, не приходилось выламывать чью-то дверь в три часа ночи, направлять оружие на мать, пока ее сыновей берут в плен, накладывать жгут на то, что осталось от руки Сэнгера, или идти мимо брошенных на улице тел с вырезанными глазами, носами и ртами. Говорить о павших легче тем, кто не видел их смерти. Мы всегда спорили об одном и том же: отец настаивал, что Саддам угрожал нашей свободе, что мы освободили страну от тирана и помогли женщинам, а я спрашивал его, каким образом Саддам угрожал нашей свободе, где он хранил свое оружие массового поражения и каким образом бомбы помогают женщинам. Все это мы говорили друг другу не в первый раз. Постоянно повторяли одно и то же. Что бы я ни говорил, отец никогда не отступал от основной своей мысли: Саддам был плохим, а мы хорошие!На самом деле мы ссорились не из-за войны, мы ссорились из-за чего-то другого, что долгие годы оставалось невысказанным.

— Бам! – выкрикнул Фиерро. Он только что выбил первый страйк^[35]. – Чувак, ты проиграл!