Книга Другие американцы, страница 71 – Лайла Лалами

Прошел день, другой, и я решила вернуться к привычной рутине. Однако я не ожидала, что она встретит меня так жестко. Я открыла электронную почту и обнаружила там два отказа: один от Пасифик мьюзик фестивал^[38], а второй от Банффского международного музыкального конкурса^[39]. Отказ ПМФ был шаблонным, но судьи Банффского конкурса постарались: они написали, что моя композиция показалась им «слишком рассудочной» и «не вполне соответствующей нашей эстетике». Я попыталась понять, что это значит, но у меня так и не получилось. Что хотели сказать судьи? Для чего вообще они мне это написали? Я не понимала, какие выводы можно сделать из подобной критики.

За несколько недель до смерти отца я работала над серией джазовых пьес, черпая вдохновение в моей первой поездке в Марокко, когда родители повезли нас с сестрой знакомиться с родственниками. Моя прабабушка была тогда еще жива, и мы поехали поездом из Касабланки в Марракеш, чтобы навестить ее. Мы приехали туда в сумерках, шли по Джамаа-эль-Фна^[40] сквозь толпу торговцев едой, заклинателей змей и гадалок и остановились посмотреть на уличных акробатов. Среди них были подростки примерно моего возраста, но остальные существенно младше. Все они были босиком и двигались с невероятной, никогда не виденной мной до этого ловкостью. Они прыгали, кувыркались и делали сальто назад, а потом, перекатываясь по двое и по трое, выстроились в идеальную пирамиду. Толпа теснила нас, и родители с сестрой пошли дальше, в сторону северной стороны площади, а я осталась, завороженная акробатами. Каждый мальчик выступал сам по себе, но согласованно с другими. Именно это я и пыталась запечатлеть в музыке годы спустя.

Отказ Банффского конкурса был обычным делом, к тому же я отправила это же произведение еще на несколько фестивалей и пока не получила ответ. Но их отказ застал меня в состоянии глубокой скорби и нанес болезненный удар. Во мне будто проснулась вся затаившаяся до того момента неуверенность. Я не училась в консерватории, не была ученицей известного солиста, не привлекла своей игрой внимания хорошего наставника, не выступала в «Филморе»^[41] или «Блюноут»^[42]. В джазовых группах или камерных оркестрах, в которых я играла много лет подряд, я была единственной девушкой, белой вороной. Мне нравилось писать музыку в разных традициях, и в джазовой, и в классической, что означало, что мое место в музыкальном мире еще не было окончательно определено. Или что я никогда не обрету своего места.

В тот вечер, одна в домике, я открыла на ноутбуке нотный редактор «Sibelius», и мне вдруг показалось, что передо мной чужая партитура. Я не могла выбросить из головы слова судей. Моя работа слишком рассудочная. Слишком причудливая. Слишком что-то там еще. Не знаю, сколько я просидела на старом диване, час, два или три, но мое произведение больше не волновало и не вдохновляло меня, оно вообще потеряло для меня всякий смысл. Возможно, пора от него избавиться. Стереть и начать заново. Я уже занесла курсор над кнопкой «Delete», но услышала, что к дому подъезжает машина. Мгновение спустя кто-то постучал в дверь.

В оранжевом свете заходящего солнца глаза Джереми казались зелеными, а не голубыми. Он был в походных брюках и ботинках и нервно позвякивал ключами.