Книга Другие американцы, страница 69 – Лайла Лалами

Он сел в крутящееся кресло, самодовольно расставил ноги и глотнул колы.

— Это мы еще посмотрим! – рассмеялся я.

Я взял шар, подошел к линии фола, запустил его и сбил восемь кеглей.

— Нам тоже надо завести специальные футболки для боулинга, – сказал Фиерро, взглянув на семейство на другой дорожке. – Мы могли бы называться «Смерть кеглям». Стой, нет. «Кеглеубийцы»! Как тебе?

Я взял еще один шар и вернулся к линии. Еще до броска я знал, что попаду в две последние кегли и сравняю счет. Фиерро был хорошим игроком, но легко отвлекался. Он запорол два простых броска, потому что болтал без умолку. Я ловко обыграл его.

После игры я отвез его обратно в Дезерт-Хот-Спрингс. Стояла лунная ночь, улицы опустели, но слышны были звуки праздника у одного из домов, играла громкая музыка, дети плескались в бассейне. Фиерро с досадой глянул на празднующих, потом вышел из машины и протянул мне руку через открытое окно.

— До встречи на следующей неделе, брат.

Я выехал на шоссе и не спеша поехал домой. В свете фар непрерывно мелькали желтые линии, обозначавшие край полосы. Я сдал последнюю работу за весенний семестр, и надо было как-то убить много часов, прежде чем удастся заснуть. По радио зазвучала песня Долли Партон «Do I Ever Cross Your Mind», и то ли из-за лиричного настроения, которое она вызывала, то ли из-за внезапного приступа ностальгии я снова вспомнил тот ужин с Норой, перебирая его во всех деталях, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти.

Сначала старик испортил мне вечер, не дал насладиться школьным спектаклем дочери, а потом еще и вторгся в мои сны. Почти каждую ночь я снова оказывался на 62-м шоссе с перепачканными велосипедной смазкой руками и видел, как его тело скатывается с капота машины на тротуар. Про себя я называл его теперь Герреро. Он вел против меня настоящую войну. Рано утром, когда я брился при свете желтой лампочки, висевшей над зеркалом в ванной, он толкнул мою руку, и я порезался. Потом, пока Энрике изучал карту, Герреро прокрался в фургон и испортил оборудование, продырявив шланг для чистки ковров, а заодно порылся в наших вещах. У меня из ланч-бокса пропала кола, хотя я прекрасно помнил, что сам ее туда положил.

— Хочешь, отпей из моей, – предложил Энрике, протягивая мне банку. У него на рубашке не хватало пуговицы, и я подумал, что это тоже, возможно, проделки Герреро.

Та часть моего мозга, которая сумела хладнокровно оценить возможные последствия звонка в полицию, понимала, что все эти совпадения я выдумываю сам. Не в первый раз я порезался во время бритья, шланг был просто очень старый, а колу на воду сменила, скорее всего, Марисела, когда я не видел. Но более мистически настроенная часть моей личности скрупулезно отслеживала все неудачи, которые начали преследовать меня с той ночи, когда сбили старика, и не позволяла мне расслабиться. Чем старательнее я пытался игнорировать этот голос совести, тем длиннее становился список.

Удивительно, что воспоминание об аварии не притупилось со временем, а, наоборот, стало более четким. Теперь я не сомневался, или почти не сомневался, что машина, сбившая Герреро, была серебристого цвета и что у нее был длинный капот, хотя марку и модель я не узнал. А сзади на боковом стекле висела наклейка, круглая и красная, какая-то реклама. Должно быть, память – это не просто сохранение в сознании того или иного момента, а процесс многократного возвращения к нему. Ты разбиваешь воспоминание на части и собираешь их снова в единое целое, до тех пор пока не осознаешь в конце концов, что именно ты запомнил. По нескольку раз в день я возвращался к тому мгновению на шоссе, и каждый раз видел его по-новому, каждый раз оно представало передо мной в каком-то новом свете.