Книга Продавец крови, страница 121 – Александр Долгирев

Евгений остановился. Это было не от очередного приступа подозрительности и не от поразившего его откровения, а от сомнений. Сейчас он находился в точке, от которой до квартиры Вернера и до квартиры Марии было примерно одинаковое расстояние. Конечно, ему хотелось к Марии, хотелось, чтобы она развеяла эти глупости и наглядно доказала ему, что ни профессор, ни она не имеют к этим убийствам никакого отношения. Однако вернее было бы пойти прямо к профессору, застать его врасплох, заставить говорить, принудить его проявить свою суть. Но с чего бы ему это делать? Ничего, кроме слов Белкина, у Таратина не было. Он мог бы даже арестовать профессора, но, независимо от участия Вернера в том, что Белкин называл Схемой, у него были очень влиятельные друзья, которые, конечно, встанут на его защиту.

А вот Мария вполне могла сказать правду. Не потому, что у Евгения что-то на нее было, а потому, что спрашивать будет именно он. Во всяком случае, ему хотелось на это надеяться. Значит, Мария…

Окна ее квартиры были темны, хотя было еще не так поздно для того, чтобы ложиться спать. Мария, конечно, могла задержаться в институте, но для этого, пожалуй, было как раз уже поздновато.

Он взлетел по ступенькам на нужный этаж и позвонил в дверь ее квартиры. Когда ответа не последовало, начал стучать. Это также не помогло, и Таратину едва хватило самообладания для того, чтобы не начать бесполезно колотить в дверь пустой квартиры. Он приказал себе успокоиться и достал записную книжку для того, чтобы написать записку для Марии. Даже начал писать о том, чтобы она связалась с ним как можно скорее, чтобы позвонила на Петровку, но оборвал себя на середине слова. Женя все еще цеплялся за надежду, что Мария не имела к убийствам никакого отношения, и в таком случае, конечно, записку нужно было оставить. Но если все же Белкин был прав, если она что-то знала об обескровленных телах, тогда неаккуратные буквы, написанные взволнованным Таратиным, могли ее спугнуть. А ее испуг в любом случае не сулил ничего хорошего.

Таратин медленно, преодолевая оцепенение и нерешительность, убрал записную книжку обратно в карман, бросил тяжелый, исполненный уныния взгляд на безмолвную запертую дверь, спустился вниз и на всякий случай покрутился у подъезда еще с полчаса, но, конечно, Мария не появилась. Возможно, она сегодня вообще не планировала возвращаться домой. Они ведь не договаривались сегодня встретиться, поэтому она была свободна в своих планах.

Стоило, наверное, попытаться навестить Вернера, раз уж не вышло с Марией, но Таратину все еще было совершенно нечего ему сказать. Нет, он правильно решил, что сначала нужно было обязательно поговорить с Марией, что она была для него единственной ниточкой, как для Белкина единственной ниточкой оставалась Рысина.

* * *

Сбивчивый, дробящий сон, наполненный кошмарами. Жене с детства не снились кошмары. Иногда, конечно, бывали лихорадочные глупости, но именно глупостями они ему и казались при пробуждении. А сегодня ночью Евгению снилось, что он привязан к своей кровати, а сверху сидит Мария, которая втыкает в вены на его руках и ногах толстые иглы, соединенные с гибкими трубками. По этим трубкам весело бежала его кровь. Все это Мария проделывала, конечно, с белым маскарадным лицом и с широкой улыбкой на ярко-красных губах.