Книга Город Госпожи Забвения, страница 155 – Алекс Феби

Он вытащил медальон из кармана, оттопыривавшегося так, будто там лежал шар для снукера. Нет, это больше походило на коралл в стекле, используемый, как пресс-папье. Нет, это легче пресс-папье. Медальон был подобен очень прочной, небьющейся стеклянной безделушке. Он поводил ею перед диаграммой.

Нет. Это был провал. Это выглядело как провал и было провалом. Он знал об этом и по этой причине не хотел менять свою книгу. Когда он только закончил ее, медальон был триумфом, но теперь он стал покрытой трещинами и дающей утечки обузой, порожденной непродуманным, топорным, дурацким решением. То же самое и с кандидатом – он был дефективной, непригодной, поврежденной в ходе трансляции пародией на ребенка. Любой Беллоуз, созданный из этого мальчика, будет порченым, любая устойчивость, созданная с помощью этого Огнива, будет обречена на провал.

Сам Господин был провалом. Книга была провалом. Весь его план будет провален. Все усилия уйдут впустую.

Он направился за Целительным Средством и автоматически налил себе бокал, потом другой, а потом беспрецедентный третий – и ни один не разбавлял водой.

С того мгновения, как донышко третьего стакана ударилось об стол, все события происходили, как в тумане, и позднее Господин не мог с уверенностью собрать воедино всё, что случилось.

Поскольку во вторичном царстве, где находилась чанная, не было ни дня, ни ночи, и поскольку графин на столе был настроен на бесконечное пополнение, Господин толком не знал, сколько времени прошло в данной локальной области или сколько целительного средства и добавок он поглотил. Но он точно знал – и это совпадало с тишиной, неподвижными образами, которые появлялись один за другим вместо его воспоминаний, – что кандидат прошел по всем чанам, а рукопись во многих местах была отредактирована. В любом случае это было очевидным, поскольку мальчик находился в чане номер восемнадцать – его оккультные знаки светились, – а страницы рукописи были разбросаны по всем наличествующим предметам мебели, некоторые лежали стопками, другие – по одной.

Ему как-то раз сказали, что слова приходят к писателям каким-то способом, который автор не может объяснить, и теперь он мог подтвердить эту мысль, потому что, взяв первую попавшуюся ему страницу, он обнаружил на ней длинный список брюзгливых персонажей, риторически очень убедительный манифест – он узнал его по собственному почерку и по собственным мыслям, вот только выражены они были таким образом, что приобретали местами драматизированный, а местами изворотливый и извиняющийся тон. Кроме того, идеи были настолько знакомы ему, что он понятия не имел, зачем им требуется повторение, в особенности в такой высокопарной, а потом депрессивной манере, в какой написана эта страница.

То же самое можно было сказать и о следующей странице, и еще раз – о следующей, и он, бросив взгляд на чан номер восемнадцать, вернулся к своему столу и обнаружил, что диаграмма, которая ввела его в подавленное состояние, теперь имела кучу логических параллелей, обозначенных к тому же карандашами разных цветов.

Себастьян вздохнул, повернулся спиной к «Пирокластическому призраку» и побрел по скрипучим доскам к приставной лестнице. Делал он это медленно, а когда взялся руками за среднюю ступеньку, то не стал сразу же подниматься, чтобы узнать, на каком этапе его оставленное без присмотра изделие оставило его. Повсюду валялись исписанные страницы рукописи – зрелище не самое приятное для автора, но Господин был не настолько жестокосердечен, чтобы при виде мальчика, пребывавшего в подобном состоянии, не признать, что это явно хуже. И процесс настолько близок к концу, что Беллоуз-подобие кандидата уже должно было ярко проявляться.