Книга Город Госпожи Забвения, страница 153 – Алекс Феби

Когда он пришел в себя, тревожный сигнал еще звучал, а у себя во рту он чувствовал привкус крови. Под ним собирались отойти ко сну авангардистки, что-то развязывали, что-то снимали, не ведая о лице, которое наблюдало за ними. Смотрело вниз? Некоторые из них красили свои кресты на гигантском арбалете, и Господин чувствовал по тому, как схватило его желудок, что его вот-вот вырвет на них.

Может ли рвота выпасть наружу?

Он не стал ждать, чтобы узнать об этом из собственного опыта, он перекатился на бок, откинул в сторону сумку и позволил содержимому своего желудка выблеваться на половицы.

Тревожный сигнал не смолкал, пока всё это длилось, и потому в самый разгар процесса выблевывания – который он ненавидел больше всего, – его опухший мозг завибрировал в своих мозговых оболочках.

— Хватит! – сказал он вслух, невзирая на тот факт, что тревожный сигнал не выключается таким образом.

Перекатитесь на живот, подтяните под себя колени, упираясь лбом в пол, потом, упершись ладонями в доски, оттолкнитесь. Отдохните в таком положении столько, сколько потребуется, а потом встаньте и надейтесь на лучшее. В течение тысячелетия танцоры этого сольного балета отдавали предпочтения такой хореографии, и Господин был не более и не менее элегантен в этом танце, чем любой из тех, кто оказывался распростертым на полу после злоупотреблений тем или иным продуктом.

В отличие от них у него был красный графин, а потому всего минуту или две спустя худшие последствия были ликвидированы. Хотя вкус у жидкости был как у велосипедной покрышки, действие этот напиток произвел незамедлительный – очистил его внутренности до состояния идеальной безукоризненности. Никогда не сомневайся в Господине из прошлого – таким будет его новый девиз. Хотя Целительное Средство всё еще оставалось в ожидании – когда его перельют в бокал…

Он подошел к чану, прикоснулся – тот был прохладным. А должен быть теплым. Он посмотрел в ту сторону, откуда пришел, потом – на часы. Сколько он лежал без сознания?

Медь была очень прохладной. Она не была холодной, но и теплой не была. Чтобы высидеть яйцо, нужна определенная температура, и мальчик в этом чане не очень отличается от яйца. Температура в чане определенно была далека от температуры высиживания.

Он стал подниматься по приставной лестнице и, когда дошел до половины, старался не заглядывать через край. Крышка была стеклянная, и когда он в конечном счете все-таки добрался до верха, ему пришлось посмотреть внутрь, иначе какой смысл был вообще подниматься сюда?

Было бы неверно сказать, что кандидат мертв, – у мертвецов нет их природной Искры, а этому еще нужно дождаться, когда его Искра вернется к нему, – но он был настолько близок к смерти, насколько позволяли обстоятельства. Безошибочное свидетельство того, что для манипулятора холстом была жизнь, не только отсутствовало, исчезла даже сама вероятность жизни. Кандидат лежал там, свернувшись калачиком, только голова была откинута назад так, что лицо оказалось прижатым к внутренней поверхности чана, отчего искрился прямой клинок его длинного носа.

Господин спустился по лестнице и поспешил в кабинет, где находилась колба с исходной душой кандидата. «Душа» – неправильное слово, так же как неправильно было бы называть мертвым его тело, но если вы впитали это слово с молоком матери, то оно возобладает над более сложным рядом концепций, которые передают данный факт более достоверно. В колбе находился вибрирующий тон холст-состояния мальчика, содержащийся в водной памяти второго мальчика – почти наверняка в памяти Соломона Пила, – в его неискренних слезах, одна капля которых, если ей позволить коснуться кожи кандидата, к тому же во время произведения соответствующего заклинания, вернет мальчика в холст-когерентное/Искроспособное состояние.