Книга Алый трон, страница 169 – Эми Лиоу

Мы ставим чаши на подносы.

Теперь остается только ждать.

— Давайте начнем церемонию! – объявляю я.

Люди снова разражаются криками.

Я стою перед входом в Ширатукх лицом к маленькой Медхе. Для публики это единственная возможность увидеть призыв Рашматун воочию.

Харун берет краски и сперва поворачивается ко мне.

— Я желаю тебе удачи, – бормочет он, не скрывая ехидства.

Я улыбаюсь ему, словно старому другу.

— Да благословит тебя Рашматун.

На его лбу появляется легкая морщинка, но быстро разглаживается.

Все к лучшему, говорит он себе. Девчонка только мешала бы в храме. Она непредсказуема и неуправляема. Рашматун по своей воле никогда не выбрала бы такой сосуд.

Жаль, что у Рашматун не было выбора, смеется Кавита.

Харун макает кисть в краску. Нудин звонит в колокольчик, который свисает с рамы храмовой двери. С идеальной синхронностью жрецы начинают произносить заклинание призыва. Харун рисует у меня на лбу звезду Рашматун – в последний раз.

Голоса жрецов сгущаются; мантра, которая обычно звучит легко и успокаивающе, сегодня давит своей тяжестью.

Открой, открой, открой и увидь, хихикая, поет Илам вместе со жрецами.

Рисуя звезду, Харун не торопится. Сначала белые зубцы, поверх них слой желтой краски.

Он дорисовывает последний зубец.

Песнопение смолкает, как только он заканчивает рисовать.

Харун резко сгибается пополам, краски бело-желтой массой растекаются по каменным плитам. Затем пол окрашивается красным – изо рта Харуна идет кровавая пена, а кончики пальцев сереют и обращаются в пепел.

Крик Джирташ разрывает краткий миг тишины.

После этого воцаряется хаос.

Одни ошеломлены зрелищем, их разум отказывает воспринимать увиденное. Другие с воплями выбегают из храма, объявляя его проклятым. Жрецы бросаются к своему предводителю, окружают его, но не решаются прикоснуться, опасаясь, что чернота на его коже заразна.

А Нали – Нали стоит, разинув рот, все еще сжимая в руках поднос с пустой чашей.

Так умирала ее сестра.

И теперь она видит это воочию. Как яд прожигает тело. Как незрячие, остекленелые глаза жертвы наполняются невыносимой агонией. Как Харун открывает рот, но оттуда не доносится ни звука. Как тело начинает разрушаться, охваченное разложением.

Нудин в панике стоит над телом отца. Взгляд мечется между мной и Харуном, разум будто в тумане. Нудин не осознает происходящего. Осознает только, что его отец умирает.

И что он приложил к этому руку.

Наконец, когда становится ясно, что Харуна не спасти, Нудин поднимает глаза на меня. Я не отвечаю на его взгляд, сохраняя выражение полнейшего удивления.

Интересно, наблюдает ли Икта за этим издалека? Мне хотелось бы знать, что он об этом думает – узнает ли почерневшую кожу, как у тех девочек во время Кровавой бойни?

Вероятно, он считает, что я превратилась в чудовище вроде Кавиты.

Но это не важно.

Бинса, не пора ли вмешаться? – напоминает мне Илам.

Жрецы в ужасе сгрудились вокруг тела Харуна; он него осталась только одежда и тень некогда человеческого лица.

Я опускаю глаза, затем вздергиваю подбородок, возвращаясь к своему истинному «я».

— Нали Янкаран, много раз совершала ты тяжкие грехи, но я прощала тебя, – говорю я голосом Рашматун. – Много раз нарушала законы Прародителей, но ты проявляла раскаяние, а я – милосердие.