Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 170 – Элен Бергман

— Смотрите… — едва слышно произнёс Хокон, указывая плетью на хижину.

В тот же миг истерзанная временем дверь со стоном приоткрылась. На пороге возник тонкий, зыбкий силуэт. Высокая женская фигура, облачённая в тяжёлый полуночный плащ, замерла лишь на краткий миг. Глубокий капюшон надёжно прятал её черты, но Хокон кожей ощутил исходящее от неё напряжение — какая-то роковая, гнетущая тайна пригнала эту женщину в столь глухое место.

Незнакомка, не чуя за собой слежки, почти бегом бросилась прочь от крыльца, стремясь поскорее укрыться под сенью леса. Там, за густыми, колючими зарослями терновника, едва змеилась узкая тропа. Женщина нырнула в её спасительную тень и мгновенно растворилась среди заиндевелых деревьев.

Прошло лишь несколько секунд, а от её присутствия не осталось и следа. Она исчезла так же стремительно и необъяснимо, как и тот призрачный сохатый, что заманил их в это гиблое место. Лес снова погрузился в вязкую, мёртвую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием коней.

Хокон первым осадил коня у самого крыльца, которое под тяжестью лет и снега опасно вросло в землю. Почерневшие, изъеденные гнилью доски жалобно скрипнули, а просевшая дерновая крыша, казалось, держалась лишь на честном слове и цепких корнях старого мха.

— Посмотрим, кто здесь пригрелся, — негромко бросил он.

Всадники спешились, и тишину леса разрезал отчетливый хруст наста под их сапогами. Бьёрн, не церемонясь, толкнул дверь плечом — та поддалась с долгим, надрывным стоном, впуская незваных гостей.

Внутри царил вязкий полумрак и тяжёлая, колючая сырость. Тусклый свет зимнего дня едва пробивался сквозь крохотное оконце, затянутое мутным, пузырчатым бычьим пузырём. Воздух был пропитан удушливой смесью из едкого дыма, сушёных трав и чего-то прелого, отдающего застойной болотной тиной.

Низкие потолочные балки, лоснящиеся от многолетней копоти, были густо увешаны пучками подсохшего зелья: полынь, зверобой и корявые, похожие на скрюченные пальцы коренья соседствовали со связками вяленых мышей и лягушек. Кое-где, раскачиваясь на сквозняке, зловеще белели птичьи черепа. Вдоль стен громоздились щербатые полки, заставленные глиняными горшками и кувшинчиками с мутным варевом.

В самом сердце хижины, в провале каменного очага, теплился неровный, чахлый огонь. Над ним в чугунном чреве котла булькало нечто густое, источая резкий, дурманящий пар.

У самого пламени, скорчившись, сидела старуха. Она мерно, по кругу водила длинной деревянной ложкой, и это движение казалось бесконечным. Сухая, костлявая фигура была окутана изношенным серым рубищем, а редкие седые пряди выбивались из-под грязного плата, точно паутина.

Когда она медленно повернула голову, блики огня выхватили её лицо. Исчерченное глубокими бороздами, словно старая древесная кора, с хищным крючковатым носом и ввалившимися глазами, в которых мерцал холодный, нечеловеческий блеск, оно пугало своей неподвижностью. Заостренный подбородок и тонкие, потемневшие губы довершали образ существа, которое давно перестало быть частью мира людей, окончательно срастаясь с этим лесом — таким же древним и недобрым.

В памяти Хокона всплыли обрывки пугающих шёпотов, что гуляли по залам замка. Местные жители, крестясь, поминали бэн-лиис — лесную ведьму, знахарку и прорицательницу, чьё имя заставляло замолкать даже самых смелых воинов.