Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 172 – Элен Бергман

— Своего дитя она вытравила… почитай, больше двух лет назад. С тех пор она — пустоцвет. Мёртвая утроба, не способная дать жизнь.

В хижине воцарилась тяжёлая, удушливая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котла.

— Это зелье она просила не для своего чрева, — вкрадчиво продолжила ведьма. — Для кого-то из замка… и, чует мое сердце, помыслы у нее чернее сажи.

Орм стремительно побледнел, его лицо стало землисто-серым.

— Ты лжешь, старая падаль! — вскричал он, хватаясь за рукоять ножа.

Эринейя медленно повернула к нему голову. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки.

— Ну да… ну да… — прошелестела она. — А ты, верно, и есть тот племенной бычок, которого она к себе привязала?

Она коротко, издевательски хмыкнула:

— И то приворотное зелье, что ты пил из её рук, тоже сварила я.

Бьёрн нахмурился, и его взгляд, тяжёлый как свинцовая плита, пригвоздил Орма к месту.

— Приворот? — переспросил он глухо. — Так вот почему ты в одночасье стал распоследним дурнем, едва связавшись с этой девкой?

Хокон некоторое время хранил молчание, бесстрастно изучая старуху, а затем перевел взор на щербатые полки, уставленные горшками и пыльными свертками.

— Позволь взглянуть на твои запасы, — произнёс он с обманчивым спокойствием, в котором чувствовался металл.

Эринейя хмыкнула и небрежно повела костлявой рукой в сторону своих сокровищ.

— Смотри… коль охота есть, — проскрипела она.

Бьёрн наконец разжал пальцы на её горле, но остался стоять над ней живой горой, скрестив могучие руки на груди. Старуха, шаркая разбитыми брогами, подошла к полкам и принялась извлекать один свёрток за другим, выкладывая их на свет.

— Вот, — прошамкала она, разворачивая истлевший холщовый мешочек. — Твой приворот.

Она вытряхнула на ладонь горсть мелких тёмных семян.

— Сушёная крапива… Первая сила для мужской яри. Чтобы кровь в жилах кипела.

Следом на столе оказался другой свёрток.

— Корень любистока, в пыль истёртый. Дух разжигает, сладость даёт.

Она вытащила пучок бледных, почти прозрачных соцветий.

— Таволга… Сердце делает мягким, точно воск.

И ещё один пук сушёного зелья.

— Мята — для аромата и вкуса.

Старуха щурилась на травы, словно перебирала чётки старых, дурных воспоминаний.

— Всё это на крепкой медовухе настаивается… — продолжала она, и её лицо внезапно исказилось в зловещем оскале. — Но чтобы узел затянулся намертво, добавить надобно… крови женской. Грязной, нутряной.

Орма качнуло. Лицо его вмиг стало землистым, а к горлу подкатил нестерпимый ком.

— Тьфу, мерзость… — его резко скрутило, он отшатнулся к стене, едва сдерживая рвотные позывы.

Бьёрн коротко, издевательски хохотнул, глядя на побратима.

— Что, Орм? Видать, слабоват ты оказался для такой «любви».

Орм зло вытер рот рукавом, и в его глазах, затуманенных тошнотой, вспыхнула первобытная, лютая ненависть.

Старуха тем временем продолжала копошиться на полках, выуживая из пыльных недр свои сокровища.

— А вот это, — прошамкала она, демонстрируя очередной свёрток, — чтобы сон прогнать да бодрость в жилах удержать.

Она развернула ветхую тряпицу, обнажив содержимое:

— Листья падуба, сушёный цвет вереска… да сустав лягушачьей лапки для крепости.

Бьёрн брезгливо фыркнул, едва взглянув на подношение:

— Настоящий пир для воина, нечего сказать.