Книга Берсерка, страница 187 – Наталья Петренко

— Страшный, – не задержалась та с ответом. – Волосы белые, а глаза что угли.

Торвейг и Рансу переглянулись. Мало ли беловолосых на свете. Но обеим стало не по себе.

— Ох, зря я все затеяла! – Ефросинья вскочила, отбросила за спину свою многострадальную косу. – Вы уж простите дурищу. Не надо ничего! Страшно очень!

Она поклонилась в пояс, схватила Торвейг за руку, благодарно сжала.

— Да ты чего растревожилась? – Берсерка тоже поднялась, встала в дверях. – Не дело это, к замужеству свободную принуждать.

— Если бы батюшка жив был… – У Ефросиньи закапали слезы.

— Я обещала Олафу, – не очень понятно сказала Торвейг. – И я тебе помогу. А жить пока здесь можешь.

Прав принес Торвейг простой медный крестик на кожаном шнурке, она повесила его на шею, да еще нарочно выпустила поверх нарядного платья. Рыжие кудри Торвейг прикрыла темным платом, закуталась в суконный плащ. Если бы не рост и не воинская стать, могла бы сойти за юную невесту, робевшую перед дальней дорогой.

Все совпало, будто загодя кто условился. Свадьбу сыграют в стольном Киеве, куда Ефросинья поедет на торговом корабле, в сопровождении жениха. А сейчас ее проводят будущие родичи, тоже, конечно, урмане. Хочет взять с собой подругу – пусть. Одной-то на чужой стороне, известно, несладко. Будь Люнега чуть добрее и внимательнее к падчерице, заметила бы, что вместо долговязой рябой Алипии во дворе крутится маленькая чернокосая финка, одетая как для дальней дороги. Двум молчаливым урманам, понятно, до того дела и вовсе не было. Лица у обоих были скучающие и невыразительные, будто стертые. Посмотришь на такого, а после и не вспомнишь.

Ефросинья покорно села в седло, приторочила узелок с приданым. Мачеха махнула рукой, названые сестры улыбались, не скрывали своей радости: теперь и к ним пойдут женихи, старшую дочь выдали замуж! Может, не увидятся больше с посестрой, да и хвала богам.

Побледневшая от волнения девушка сосредоточенно припоминала указания: у ворот подойдет нищий, протянет руку за подаянием. Тут ей спрыгивать с седла и мешаться с толпой. Потом бежать во все лопатки. Спрятаться у Торвейг дома и не показывать носу на улицу до тех пор, пока воительница не вернется. Ее место займет Торвейг, а Рансу сделает так, чтобы урмане ничего не заметили.

Ефросинья ерзала в седле и горячо молилась. Пусть Господь охранит и защитит рыжую богатыршу, что так легко и охотно согласилась помочь ей. От чужих людей добра иной раз выходит больше, чем от тех, с кем делишь кров. На мачеху девушка не держала зла: Люнега овдовела рано, одна растила двух дочерей, недоедала-недопивала. Понятно, что свои кровинки ближе, чем падчерица. Да еще и христианка. Мачеху аж передергивало, когда Ефросинья крестилась. Да только ей самой новая вера помогла пережить смерть отца и не сойти с ума от горя. У Господа, известно, все живы, а значит, они еще встретятся. И вот еще что: Ефросинья со слезами на коленях просила помощи у святой Параскевы, которая, говорят, особо заступается за девушек и женщин, стоя у Божьего престола. Святая услышала – помощь пришла.

Осенив себя крестным знамением, Ефросинья подняла голову. Ворота были совсем рядом. Народу – не протолкнуться. Конские копыта гулко бухали в деревянную мостовую, под ними хрустела ореховая скорлупа.