Книга Берсерка, страница 185 – Наталья Петренко

Торвейг сидела на корме ладьи, облокотившись на борт, и хмуро смотрела на воду. У мачты поместились связанные урмане, полтора десятка. Прикидывали, должно быть, какую виру возьмет с них гардский конунг. При мысли о разговоре с собственным ярлом у Арнульфа предательски ныло в животе.

На носу ворочал тяжеленным веслом десятник Тур. Буслай отправил его вместе с пленниками по воде, передав письмо для воеводы Радомира. Тур принял лоскут тонкой бересты, спрятал на груди, уважительно поглядывая на сотника. Сам он грамоту так и не освоил.

— Чего смурной? – Буслай откинул назад свой чуб, сощурил на солнце зеленоватые глаза. – Медведицу с финкой тоже на ладье отправляю. Ишь ты… – Сотник покрутил головой. – Выбрала урманка, стало быть, тебя.

— Радости-то, – пробасил Тур, шевельнул плечами. – Меня ночью девки чужим именем еще не называли.

— Обозналась, что ли? – ухмыльнулся Буслай.

— Да иди ты!

У сотника было хорошее настроение: он предвкушал, как вернется в Новгород и предъявит воеводе Радомиру сына, которого тот, поди, давно похоронил. Это Радомир когда-то определил бойкого парнишку-сироту в детские при дружине, потом в отроки. Давно, еще в Киеве было дело. Буслай искренне привязался к воеводе и почитал его как отца.

Рансу-финке больше нравилось плыть по большой реке, чем по северным морям. Широкоскулая ладья поймала ветер и теперь шла уверенно, легко. Они плывут… ну да, домой. Впрочем, для Рансу дом был там, где Торвейг. Что бы там ни было под ногами: шаткая палуба, мягкая лесная земля или добрый деревянный пол, дочиста отмытый старательной Эрной. Следовало радоваться, но Рансу-финке было тревожно. Да и Торвейг глядела мрачнее тучи, отвечала односложно, почти не разжимая губ.

Скоро-скоро показались за крутой излучиной новгородские стены, блеснули на солнце купола Софийской церкви. Девушки раз сходили туда, посмотреть на Белого Бога, в которого верят гарды: у многих на груди поблескивали крестики. Подивились на расписанные стены, послушали пение и проповедь местного жреца. Рансу особенно понравилось душистое камлание, которое он совершал. Аромат был терпким, волнующим душу. Финка зажмурилась и вдруг увидела чужую далекую землю, опаленную жарким, какого здесь и не видели, солнцем. Шумная толпа затихает, слушая невысокого человека в простой одежде. Светлое чело его не увенчано царским убором, на ногах простые грубые сандалии. Но слова, летящие к людям, наполнены мудростью и любовью, выше которой нет. Рансу и Торвейг долго стояли тогда под высокими церковными сводами.

Распрощались на пристани. Торвейг еще посмотрела, как связанных урман свели с корабля. Тур махнул ей рукой, ступай, мол, Медведица. Сотник Буслай вернется через несколько дней. А с ним, уж верно, приедет Торгрим. Вот уж без кого в Хольмгарде можно было бы прекрасно обойтись! Подумаешь, воеводин сын!

Хунд залился веселым лаем, стоило Торвейг с Рансу повернуть на свою улицу, загодя почуял. Дом встретил их запахом пирогов с ревенем и душистой медовухи. Прав и Эрна стояли на крыльце. На загоревшем лице рабыни расцветала улыбка. Девушки переглянулись, подумав об одном и том же: в Винтерхейме Рагнара, когда он возвращался из морского похода, встречали несколько десятков человек.

Эрна натопила баню, положила в чистую бадью липового цвета и листьев малины, запарила их кипятком. Прав колол дрова. Ловко у него получалось, несмотря на увечье. Рансу и Торвейг зашли в тесную клетушку, берсерка улеглась на полок, подруга поместилась на полу: от банного жара у нее кружилась голова. Финка только сейчас заметила, как изменилась Торвейг. Ушла девическая мягкость лица, округлость коленей, а вот грудь стала больше и тяжелее. Берсерка смущенно прикрыла ладонями белые плечи, на которых еще виднелись следы ее безумной ночи с Торгримом, вызывающе глянула на Рансу… и обе рассмеялись. Торвейг ни словечка не сказала подруге, но финка откуда-то знала.