Книга Лето в Российской империи, страница 132 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Это все гадание на кофейной гуще. – Аверин покачал головой. – Кофе я внутрь предпочитаю. А сейчас нам нужно собрать факты.

— Именно, – согласился Сергиенко, – поэтому я у этих рыбачков побитых снял отпечатки пальцев. Сейчас отправлюсь домой и проверю по картотеке, может, и найдем чего интересного.

— А вот это отличная идея, – согласился Аверин. – Сообщите мне сразу. И если вас не затруднит, закиньте меня по пути в Заладожский скит.

Причал скита почти не изменился: темные доски с потертыми краями, изрезанные швартовыми канатами деревянные кнехты и уходящие глубоко в воду, покрытые зеленью сваи. Каждый год сестры меняли искривленные за зиму доски на свежие, пахнущие сосновой смолой, особенно когда валяешься на них после купания.

Камни на берегу прогревались только к обеду, поэтому, нанырявшись как следует прямо с утра, маленький Гера любил лежать на пирсе и смотреть вниз, на воду. Она была коричневой, похожей на слабо заваренный чай, и бабушка рассказывала, что цвет этот появился оттого, что вокруг озера много торфяников. Но, если дать илу осесть, вода становилась совсем прозрачной, и было видно рыбешек, снующих между сваями. Иногда мальчик так и засыпал, пригретый солнцем, а проснувшись, обнаруживал, что укрыт льняным влажным полотенцем: кто-то из заботливых сестер в очередной раз спас его от волдырей на спине и плечах.

Аверин спрыгнул с борта катера, который не стал даже швартоваться, на причал и остановился.

В детстве причал казался длинным и высоким. Семилетний Гера, ласточкой нырявший в таинственную свинцовую воду рядом с обросшими водорослями сваями, ощущал себя героем. Сейчас он видел перед собой обычный пирс, по правде говоря, весьма низкий. Но детские воспоминания не отпускали. Вот каменный берег, обложенный небольшими круглыми валунами, сквозь которые упрямо пробивались пучки травы, и узкая тропа вверх, между соснами. Они как будто не изменились. По этой тропе маленький Гера когда-то бегал босиком, получая выговор от бабушки, опасавшейся, что мальчишка наколет ноги о сучки упавших веток или, того хуже, наступит на змею. Сосны, не обычные, высокие и стройные, как вокруг поместья, а причудливо изогнутые и растущие иногда прямо на голых камнях, тоже остались прежними, такими же низкими и нависающими над берегом, давая в жаркий день приятную тень. А вот тропа стала у́же, заросла шиповником. Или это просто вырос Гера, трудно сказать. И на ней вместо веревки, за которую нужно было цепляться, поднимаясь наверх, появились деревянные перильца.

Низкие, вытянутые постройки из теплого, серо-желтого оттенка камня, с потемневшими от времени крышами казались не домами, а продолжением карельских скал. А вот тут по-прежнему сушится сеть и стоит перевернутая лодка. Как будто колдун и не уезжал на десятилетия, а просто съездил с бабушкой в Сортавалу за продуктами или проведать хворую. А может, и вовсе после долгой зимы наконец вернулся, чтобы полежать на нагретых солнцем досках и накупаться вволю. Или с утра, по росе, к радости бабушки, надев калоши, убежать в лес и вернуться с фиолетовыми от черники губами и полным ведерком земляники, почти не уступающей размерами огородной клубнике, но вкуснее, наверное, в тысячу раз. А потом есть ее, залитую парным молоком, из огромной деревянной миски.