Книга Свора: Твой сосед, страница 99 – Рея Бёрн

Его левая рука, тоже в перчатке, берёт моё правое запястье. Без рывка. Пальцы смыкаются мягко, находят точку между костями, где хватка максимальна при минимальном усилии, и он отводит мою руку от тела и прижимает к стене, рядом с бедром. Я дёргаюсь, а его хватка не усиливается и не ослабевает, остаётся ровно такой же. И от этого неизменного давления я понимаю: он сильнее. Настолько, что ему даже не нужно давить, чтобы до меня это дошло.

Он не говорит ни слова.

Тишина. Гудение лампы в коридоре. Стук моей крови в ушах, оглушительный и мокрый, будто внутри черепа работает насос. Его ровное дыхание через ткань. И больше ничего. Это молчание страшнее любого голоса. Этот человек действует по плану, который начался задолго до этой двери, задолго до этого вечера, плану, частью которого были сообщения в чат, и нарисованные глаза на коврике, и царапины у замочной скважины, и «сладких снов, Ками». А я финальная точка этого плана.

Его левая рука отпускает моё запястье. Поднимается. Указательный палец в чёрной перчатке касается моей щеки. И ведёт вниз. По скуле, по линии челюсти, к подбородку, медленно, будто карандашом по бумаге. Этот чужой палец, который движется по моей коже с нежностью и вниманием, выворачивает меня наизнанку, желудок сжимается, горло закрывается, потому что это хуже физического насилия.

Его палец останавливается на моём подбородке. Задерживается. Я чувствую, как ладонь на моём рту чуть сдвигается вверх, на миллиметр, его большой палец касается нижней губы отдельно и проводит по ней слева направо.

Левая рука свободна. Мой мозг не работает, но тело бьёт. Левой рукой, снизу, ладонью, удар приходится в его подбородок сквозь ткань балаклавы. Слабый, ничтожный, бесполезный, но его голова дёргается назад, и его правая ладонь соскальзывает с моего рта. И в эту щель, в этот миллиметр свободы мои лёгкие втягивают воздух, и из меня выходит звук.

Единственный, который моё тело знает как сталь, как замок, как стену, как руки, которые ловят, не хватая:

— Артём!

Его тело каменеет.

Целиком, от пальцев до плеч, будто внутри что-то заклинило и механизм встал. Рука, тянущаяся обратно к моему лицу, останавливается в воздухе. Его дыхание впервые сбивается. Два быстрых вдоха через ткань, и грудь поднимается рывком, и опускается, и поднимается снова. Что-то в нём перестаёт работать, что-то, что до этого момента контролировало каждый жест и каждый сантиметр давления. И то, что приходит на смену контролю, другое.

Удар.

Правый кулак в перчатке приходит наотмашь, по левой стороне лица. Не расчётливый и не выверенный, а ломаный и злой, с разворотом корпуса, который несёт дополнительную силу. Костяшки попадают в скулу, моя голова ударяется о стену, мир дёргается влево, и белый свет вспыхивает за глазами, тонкий стеклянный звон заливает уши. Во рту медный вкус, густой и тёплый. Я прокусила губу.

Кровь на зубах. На подбородке. На его перчатке.

Глаза не видят, слёзы, свет и размытые пятна, моя левая рука бьёт снова, в его грудь, в ткань куртки, и он перехватывает мою кисть.

Его пальцы в перчатке смыкаются на двух моих, мизинце и безымянном. Отделяют от остальных, изолируют, фиксируют. И давление перпендикулярно суставу, не рывок, а медленное и неумолимое, градус за градусом. Я чувствую, как мои пальцы двигаются туда, куда не должны, и боль приходит раньше звука, белая и хирургическая, и хруст, двойной и мелкий, как сухая ветка. Крик выходит из меня без слов, из живота, из места, где нет языка, животный и мокрый.