Книга Свора: Твой сосед, страница 102 – Рея Бёрн

— Я в порядке, — повторяю я и кладу ладонь ему на грудь, на голую кожу, на татуировку над сердцем, и под моей ладонью его сердце бьётся быстро и тяжело, гораздо быстрее, чем должно. Я держу руку и чувствую, как оно замедляется, удар за ударом, как поезд, который тормозит.

— Артём.

Он закрывает глаза. Его рука накрывает мою на груди, прижимает, и его пальцы, горячие и дрожащие, обхватывают мою ладонь и держат, не отпускают.

Лифт звякает. Первый этаж.

На улице ночной воздух, холодный, майский, с запахом сирени от газона и бензина с парковки. Он придерживает меня, пока мы идём до парковки, помогает сесть осторожно, придерживая за локоть правой руки. Садится сам. Не заводит сразу, поворачивается через плечо.

— Держись правой. Крепко. Поеду медленно.

Я обхватываю его за живот одной рукой, голая кожа, горячая, с мышцами, которые сжимаются под моими пальцами, и он едет медленно, на второй передаче, объезжая каждый стык и каждый люк. Ночной город за моей спиной тихий и пустой, с одинокими фонарями и спящими окнами.

Травмпункт. Белый свет, который бьёт по глазам после темноты улицы, зелёные стены, запах хлорки и чего-то сладковатого и больничного, от которого сводит скулы. Очередь: мужчина с перевязанной головой листает что-то в телефоне, женщина с ребёнком на коленях, подросток с распухшей щиколоткой, вытянутой на соседний стул.

Пластиковые стулья в ряд, с чёрными пятнами на подлокотниках. Мы садимся. Рэм слева, голый по пояс, в серых штанах, с кровью на костяшках правой руки. Медсестра за стойкой регистрации поднимает глаза, и её взгляд проходит по нему, по торсу и татуировкам и крови, и по мне, по толстовке не по размеру, разбитой губе и левой руке, прижатой к груди. Она встаёт из-за стойки.

— Только пришли? Регистрация. Паспорт, полис.

Рэм протягивает документы. Медсестра записывает, не спрашивая лишнего. Смотрит на мою руку.

— Перелом?

— Похоже, — говорит Рэм.

— Садитесь. Вызовут.

Он сидит неподвижно. Прямая спина, руки на коленях. Смотрит прямо перед собой, в зелёную стену, в плакат о профилактике гриппа, в ничто. Лицо спокойное, тело нет. Правое колено подрагивает быстро и мелко, и он не контролирует это, или не пытается.

— Артём, — говорю я.

Его нога не перестаёт стучать. Его глаза возвращаются ко мне.

— У меня сломаны два пальца. Всё остальное цело. Я в порядке.

Его челюсть сжата так, что видно, как натягивается кожа на скулах.

— Ты не в порядке.

— Я жива. Я здесь. И у меня есть восемь целых пальцев, которыми я могу тебя ударить, если ты сейчас начнёшь себя винить.

Его рот дёргается, не усмешка и не улыбка, тень движения, которое могло бы стать тем или другим, но не стало.

— Пять, — говорит он.

— Что?

— Пять пальцев. Ты не можешь бить рукой с травмированными пальцами.

Пауза.

— Ты сейчас читаешь мне лекцию по анатомии в травмпункте?

— Ты начала угрожать мне физическим насилием в травмпункте.

— У меня, кстати, ещё есть ноги.

— Не считается, я могу их сдержать одной рукой.

Я смеюсь. Тихо, через разбитую губу, от чего больно, но смеюсь, и от смеха глаза снова мокнут, и это уже не слёзы страха, а совсем другое чувство.

Его рука с кровью на костяшках ложится на подлокотник моего стула, рядом с моим локтем, не касаясь. Его мизинец в сантиметре от моего предплечья.