Книга Свора: Твой сосед, страница 104 – Рея Бёрн

Вызывают подростка. Мы следующие.

— Мне нужно будет объяснить, — говорю я. — В кабинете. Что случилось.

— Я буду рядом.

— Тебя могут не пустить.

— Пусть попробуют.

Дверь кабинета открывается. Врач, женщина лет пятидесяти, с седой чёлкой и усталыми глазами, смотрит на нас. На его голый торс, на мою руку, на мою губу.

— Оба?

— Она, — отвечает Рэм.

— А вы?

— С ней.

Врач смотрит на его торс, на кровь на костяшках, на моё лицо. Не спорит.

Кабинет: кушетка, застеленная одноразовой простынёй, стол, лампа на гибкой ноге, рентген-аппарат за ширмой, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми бинты, шины, флаконы. Запах антисептика, резкий, от которого щиплет в носу.

— Садись, — показывает на кушетку врач.

Я сажусь. Бумага шуршит подо мной. Рэм встаёт у стены, у двери, скрещивает руки на голой груди, и его поза закрытая и напряжённая.

— Что случилось? — спрашивает врач, надевая перчатки. Тон ровный, без эмоций, профессиональный.

— Нападение, — говорю я. — В квартире. Мужчина. Ударил по лицу. И сломал пальцы. Два. Левая рука.

— Знакомый?

— Нет. Я не видела лица.

Врач кивает. Берёт мою левую кисть аккуратно, за запястье, и поворачивает к свету. Её пальцы в латексных перчатках проходят по пальцам, от мизинца к указательному, и когда она касается безымянного, я втягиваю воздух сквозь зубы.

— Здесь больно?

— Да.

— А здесь?

— Тоже.

— Шевельнуть можешь?

— Пытаюсь. Мизинец не двигается. Безымянный едва, с болью, от которой темнеет в глазах.

— Рентген, — говорит врач. — И скулу посмотрим. Головой ударилась?

— О стену.

— Тошнота? Рвота?

— Тошнило сначала, сейчас нет.

Она светит фонариком мне в глаза, сначала в правый, потом в левый. Просит следить за пальцем. Я слежу. Мир не плывёт и не двоится. Просит закрыть глаза и коснуться носа указательным. Касаюсь.

— Лёгкое сотрясение, скорее всего. На рентген.

Она ведёт меня в соседнюю комнату, к аппарату. Рэм делает шаг следом.

— Подождите здесь, — просит врач. — Минута.

Он останавливается. Его взгляд на мне, пока я не скрываюсь за дверью, и в последнюю секунду я замечаю.

Его ноги.

Он стоит на больничном кафеле, белом и ледяном, и он босиком. Обуви нет. Я не видела этого в темноте, не видела из-за объёмных длинных штанин, но сейчас белый люминесцентный свет беспощаден, и я вижу.

Левая стопа.

Там, где нога упирается в переключатель передач, содрано.

Не ссадина и не потёртость. Кожа снята пластом, розовое, мокрое, блестящее, с лоскутами по краям, с синяками, которые расползаются от центра к пальцам и к щиколотке. И кровь. Не много, но достаточно: тёмные капли на белом кафеле, маленькие и круглые, и от его ноги к дверному проёму тянется цепочка следов, бурых и подсыхающих, которые он оставлял с того момента, как вошёл.

Он переключал передачи голой ногой. Без носка, без обуви, босой стопой, раз за разом, на каждом светофоре, на каждом понижении и повышении, металл по голой коже, по костям, по сухожилиям. И ехал медленно, объезжал каждый стык, тормозил на каждой кочке, потому что на заднем сиденье я со сломанными пальцами. Его нога в это время стиралась о сталь, и он не издал ни звука, не сказал ни слова, а я прижималась к его спине и не знала.

Когда я возвращаюсь, он стоит на ледяном кафеле босыми ступнями, левой, содранной и кровоточащей, на больничном полу, и под его ногой медленно расплывается маленькая тёмная лужица. И он не смотрит вниз. Он смотрит на меня, и лицо у него сосредоточенное и напряжённое, его нога дрожит мелко, дробью. Здоровая пятка стучит по кафелю, и он не замечает, что стоит в собственной крови.