Книга Свора: Твой сосед, страница 100 – Рея Бёрн

Пальцы торчат под углом, которого не бывает у здоровых конечностей.

Он показал. Он сильнее. Сообщение доставлено.

Тошнота поднимается из желудка, кислая и горячая, закрываю глаза, и прихожая вращается, пол уходит, и я заваливаюсь набок, мир становится ватным и далёким, его чёрная безликая фигура возвышается надо мной, кулак поднимается снова.

Звук.

Тяжёлый и плотный, столкновение двух тел, и чёрная фигура надо мной исчезает, вылетает из поля зрения, будто её выдернули за невидимый трос. Вместо неё воздух, свет из коридора, гудящая лампа.

Я не вижу. Слёзы, кровь, звон. Размытые пятна: стена, потолок, край вешалки. Звуки: глухой удар тела о стену, влажный мягкий хруст, и чьё-то дыхание, частое и рваное, звериное.

Рэм.

Босиком, в серых штанах и толстовке, мокрые волосы. Он ворвался через открытую дверь, и его тело заполнило прихожую. Сталкер, впечатанный в стену, получает удар. Один. Правой. Через балаклаву. Хрящи ломаются под тканью, и ткань темнеет мгновенно и обильно.

Рэм хватает ворот куртки и тянет балаклаву вверх, но тело под ним дёргается и скользит, ныряет под его руку и оказывается в дверном проёме. Шаги по коридору, к лестнице, вниз, вниз. И затихают.

Рэм стоит в проёме. Спиной ко мне. Плечи развёрнуты, каждая мышца на шее натянута.

— Артём.

Я слышу собственный голос и не узнаю его. Тонкий, мокрый, детский, из горла, в котором не осталось воздуха.

Его плечи опускаются, голова разворачивается. Он видит меня.

— Больно.

И я вижу, как в его лице что-то исчезает.

Он падает на колени. Не опускается, а падает, и оказывается передо мной, его руки протягиваются к моему лицу и не касаются, потому что он не знает, где больно и как не навредить.

— Мила, — зовет он, и голос не тот. Не низкий, не хриплый, без усмешки. Тонкий, треснувший посередине, как лёд, по которому пошла трещина. — Посмотри на меня.

Я не могу на него смотреть. Я могу только трястись и плакать, держать левую руку у груди и чувствовать, как два пальца пульсируют болью в ритме сердца. Мир вокруг меня чужой и враждебный, стены моей квартиры не мои, и пол не мой, и воздух не мой — всё отравлено присутствием, которое было здесь минуту назад.

— Покажи руку.

Я протягиваю левую. Мизинец и безымянный торчат под углом, от которого Рэм втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы опухают, наливаются тёмным.

— Ладно, — говорит он. Голос ровный, принудительно ровный, как линейка, которую удерживают двумя руками. — Ладно. Сейчас. Подожди.

Рэм стягивает с себя толстовку, одним движением через голову, и я вижу его торс, голый, с татуировками. И он большой. Не высокий, это я знала и раньше, а именно большой. Широкий, плотный, с мышцами, которые перекатываются при каждом движении. Я смотрела на него десятки раз, в столовой, на крыльце, утром в лифте, но не видела, насколько он большой. Рядом с ним стены раздвигаются, прихожая становится тесной. Его плечи шире дверного проёма, его руки длиннее, чем я помню, его грудная клетка огромная, как укрытие.

Тёплая, мягкая, пропитанная его запахом толстовка ложится мне на плечи. Он продевает мою правую руку в рукав. Левую обводит вокруг локтя, не касаясь кисти.

— Где ещё болит? — спрашивает он, и его руки начинают двигаться: пальцы проходят по моему затылку, ощупывают осторожно, как у хирурга, потом по шее, по плечам, по рёбрам. — Здесь? Здесь больно?