Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 17 – Рея Бёрн

Он снимает шлем. Я снимаю свой. Мы стоим на смотровой, и Москва горит внизу, и между нами — полметра и миллион вольт.

— Ну, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Как тебе?

— Адреналин, — повторяю я.

— Ты пятый раз за вечер объясняешь свои реакции нейрохимией. Может, просто признаешь, что тебе понравилось?

— Мне понравилось, — говорю я. И добавляю, прежде чем успеваю себя остановить: — Ты.

Он замирает. На долю секунды — но я вижу. Что-то меняется в его лице: ухмылка уходит, и под ней — что-то настоящее, открытое, почти уязвимое. Это длится мгновение. Потом он возвращается.

— Осторожнее, Вира, — говорит он тихо. — Такими словами можно вызвать химическую реакцию.

Мы стоим на смотровой и смотрим на город. Его рука — рядом с моей на перилах. Не касается. Почти касается. Расстояние — миллиметр. Я чувствую тепло его кожи, не касаясь, и это хуже, чем любое прикосновение. Это — обещание.

Я не сдвигаю руку. Он — тоже.

Он отвозит меня домой. Мотоцикл останавливается у подъезда, и я слезаю, и мои ноги до сих пор не вполне мои, и я стою перед ним, и он сидит верхом, и шлем снят, и его волосы растрёпаны, и фонарь бросает тени на скулы, и кольцо в губе поблёскивает.

— Спасибо, — говорю я. — За поездку.

— В любое время.

Пауза. Я должна развернуться. Войти в подъезд. Набрать код. Подняться на четвёртый этаж. Закрыть дверь. Лечь в кровать. Одна.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Иди домой.

— Я иду.

— Ты стоишь.

Я стою. Стою и смотрю на него, и мои ноги отказываются двигаться, потому что — что, если я уйду, и утром это окажется сном? Что, если я уйду, и он не напишет? Что, если я уйду, и эта штука, которая происходит между нами, — это что-то хрупкое, что разобьётся от одной закрытой двери?

— Я… — начинаю я.

Он опускает подножку мотоцикла. Встаёт. Делает шаг ко мне. Один шаг — и расстояние между нами сокращается до минимума, и я чувствую его запах, и вижу, как расширяются его зрачки, и слышу, как он дышит — глубоко, медленно, контролируя, как будто держит что-то на привязи.

Его рука поднимается. Медленно. Я слежу за ней взглядом — как она приближается к моему лицу. Пальцы — тёплые, шершавые — касаются моей щеки. Только кончики. Только контур.

Он убирает прядь волос мне за ухо.

Всё.

Это всё, что он делает. Убирает прядь волос. Обычный, незначительный жест. Но от него — от этих кончиков пальцев на моей скуле, от его взгляда, сфокусированного на мне с лазерной точностью — моё тело реагирует так, будто он раздел меня. Жар вспыхивает на коже, мурашки бегут по рукам, по спине, по животу, и между ног — пульс, тяжёлый и настойчивый, и мне хочется податься вперёд, прижаться к нему, притянуть его лицо к своему и —

Он убирает руку.

— Иди домой, Вера, — говорит он, и его голос — хриплый. Хриплее обычного. Как будто ему тоже стоит усилий произнести эти слова.

— Почему? — вырывается у меня.

— Потому что, — он делает шаг назад. — Если ты не уйдёшь сейчас, я тебя поцелую. А если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе. А первый раз, когда я к тебе прикоснусь, — он делает паузу, и его глаза в полутьме выглядят почти чёрными, — будет не у подъезда.

Воздух кончается. Просто заканчивается. Как будто кто-то выкачал кислород из атмосферы.

— Ты очень самоуверенный, — говорю я, и мой голос — нитка, тонкая, дрожащая.