Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 19 – Рея Бёрн

Я наклоняюсь ближе. Текст в рисунке — мелкий, филигранный. Прищуриваюсь.

— «Мы живём так, будто нам отпущена вечность», — читаю я. — Это Сенека?

— Вера, — говорит он, и его голос звучит странно. Тихо. Хрипло. — Подними голову.

Я поднимаю.

Он стоит надо мной — он встал, пока я разглядывала рисунок, и теперь он совсем рядом, в полуметре, и его лицо освещено снизу лампой, и его глаза — тёмные, серьёзные, без ухмылки, без брони.

— Я нарисовал это за три ночи, — говорит он. — Я не мог заснуть, потому что думал о том, как ты выглядишь — не здесь, не в одежде, не за столиком с кофе. О том, как ты выглядишь, когда тебя никто не видит. Как ты расчёсываешь волосы. Как ты стягиваешь свитер через голову. Как свет ложится на твою ключицу. Я рисовал тебя по памяти, потому что я не мог тебя сфотографировать. Потому что у меня нет ни одной твоей фотографии. Потому что мы даже не целовались.

Тишина. Мой пульс — в висках, в горле, в запястьях, везде.

— Марк…

— Я жду, — говорит он. — Потому что я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Не потому что я уговорил, или удивил, или давил. Потому что ты хочешь. Потому что ты решила. Но, Вера, — его голос падает ещё ниже, почти шёпот, — я тебе честно скажу: мне всё труднее ждать.

Воздух в студии становится раскалённым. Я чувствую его на коже — горячий, густой, как перед грозой. Лампа гудит. За окном проезжает машина, свет фар скользит по стене. Он стоит надо мной, и его тело — сплошное напряжение, контролируемое, удерживаемое, как вода за плотиной.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Всё, — говорит он. — Я хочу всё. Но я возьму только то, что ты дашь.

Я встаю. Стул скрипит. Расстояние между нами — двадцать сантиметров.

Я поднимаю руку и кладу ладонь ему на грудь. Чувствую — под тканью футболки — его сердце. Оно бьётся быстро. Быстрее, чем я ожидала. Он тоже — нервничает? Он? С его опытом, с его уверенностью, с его «села — дала»?

Под моей ладонью — его сердце колотится, как моё.

— Ты нервничаешь, — говорю я, и в моём голосе — удивление, и нежность, и что-то третье, чему я не могу подобрать слово.

— Нервничаю, — подтверждает он. — Потому что мне не всё равно. С теми, кому всё равно, легко. С тобой — нет.

Я поднимаюсь на цыпочки. Медленно. Даю ему время отстраниться, хотя знаю, что он не отстранится. Мои губы приближаются к его — и замирают. В миллиметре. Я чувствую его дыхание — тёплое, с кофе, с чем-то мятным. Его губы — так близко, что я вижу текстуру кожи, маленький шрам в уголке, серебро кольца.

— Вера, — шепчет он, и его дыхание касается моих губ. — Если ты сейчас меня поцелуешь…

— Ты не остановишься на поцелуе, — заканчиваю я. — Ты уже говорил.

— Я предупреждаю ещё раз.

— Считай, что я предупреждена.

Я целую его.

Его губы — тёплые, мягкие, с привкусом кофе и чего-то горького, и кольцо — холодное, гладкое — скользит по моей нижней губе, и я — я теряю. Всё. Теряю мысли, и слова, и фреймовую семантику, и ноги, и гравитацию.

Первую секунду он не двигается. Стоит, как будто не верит, и его губы под моими — неподвижные, тёплые, ждущие. Потом — потом он издаёт звук. Тихий, низкий, из глубины горла — не стон, не вздох, а что-то первобытное, от чего у меня подкашиваются колени, — и его руки обхватывают моё лицо. Обе ладони. Большие, горячие, с шершавыми пальцами, которые ложатся мне на скулы, на уши, и он наклоняет мою голову — чуть назад, чуть в сторону, — и берёт поцелуй. Забирает его у меня, как был мой, делает своим.