Книга Ржавчина, страница 121 – Виктория Побединская

Нет. Нет.

Боже!

— Я…

Она снова бьет меня по щеке, приводя в чувство. Эйприл, обхватив себя руками, начинает тихо выть.

— Если понадобится, мы все подтвердим, что ты не выходил из дома. Я не позволю им забрать тебя.

А потом, указывая на задыхающуюся от слез сестру, командует:

— Ты ничего не слышала! Ясно?

Та испуганно кивает.

— Быстро в комнату!

И когда Эйприл убегает, прижимает меня к себе, обхватив руками мою голову. И я начинаю рыдать. Не просто одиноко ронять слезы. Это настоящая истерика.

— Все образуется, – шепчет сестра, успокаивая и гладя волосы. – Вот увидишь, все будет хорошо. – Хотя я знаю совершенно точно: в моей жизни хорошо уже не станет никогда…

Лишь на следующие сутки мы узнаем, что Анна жива, но попала в больницу. Нам так страшно, что мы трое едва ли дышим, вздрагивая от каждого шороха, боясь, чтобы он не оказался стуком в дверь. Несколько раз я порываюсь сорваться, наплевать на все и позвонить в полицию, но сестра запрещает даже думать об этом. Мы скандалим день и ночь. Она уходит, запирая меня снаружи в доме.

Я худею на десять фунтов, старею на миллион лет, мои руки трясутся, словно у больного Паркинсоном. Я жду, когда же наконец за мной придут, но двери остаются закрыты. Я умоляю небо о прощении, но не чувствую облегчения ни на секунду.

— С ней все нормально, – вернувшись с работы, говорит Джулс через три дня. – Опасности для жизни нет. – И клянусь, она улыбается. Как она вообще может теперь улыбаться?

Подходит ко мне, обнимая так крепко, словно пытаясь прорасти сквозь мои кости.

— Это справедливость, – повторяет, словно пытаясь убедить себя саму. – Они просто поплатились за то, что сделали с нами.

Я же хочу кричать: нет! К черту такую справедливость! Но все, что могу – лишь трусливо молчать.

— Мы семья, – говорит уверенно. – Никто нас не разлучит. – И обнимает крепче.

Ночью я не могу уснуть. Все думаю и думаю об Анне. Выхожу на улицу и, глядя в темное небо, которым мы любовались когда-то часами, пытаюсь безмолвно докричать до нее свое жалкое «прости», вот только легче не становится.

Я не могу жить. Не могу спать. Джулс запрещает даже на милю приближаться к этой семье, но я не выдерживаю и нарушаю правило. На следующий же день тайком прокрадываюсь в больницу, уже выяснив номер ее палаты и приемные часы.

Мне не составляет труда прикинуться старшим братом, назвав всю необходимую информацию. Когда я заглядываю в палату через стекло на двери, Анна без сознания. Ее руки и горло перебинтованы, а все лицо в синяках и порезах. Первое, что я хочу сделать – сорваться и бежать как можно дальше. Лучше вообще исчезнуть из штата и страны, но вместо этого открываю дверь.

Она одна, и на огромной кровати кажется совсем крошечной. Когда-то мы были одного роста. Не верится. Потому что теперь, спустя годы, разница между нами настолько колоссальна, что на миг я даже теряюсь. Неужели это она, та самая русская девочка?

В ее предплечье воткнута капельница, рука лежит на постели ладонью вверх, и я осторожно сжимаю ее пальцы.

— Здравствуй, моя Принцесса-Лягушка, – шепчу, еще не понимая, что она мне никогда не ответит, как прежде. О том, что у нее пропал голос, я узнаю почти два года спустя – когда увижу в школе, и в тот день возненавижу себя окончательно.