Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 19 – Тая Подлунная

— Хорошо.

Он сказал это без торжества. Без мужского великолепия, которое в романах часто подают под соусом заботы, а на практике хочется завернуть в протокол и вернуть отправителю.

Просто «хорошо». И от этого почему-то стало теплее, чем от длинной речи.

Маркеран опустил мантию. Ткань перестала светиться, но выглядела тяжелее прежнего. Не одежда. Не символ. Инструмент. Узкий, специфический, страшно точный инструмент защиты.

Я впервые увидела, как он работает. Не магией, но процедурой.

И, к пункту седьмому всех вас, это сработало. Красиво сработало. До совсем профессионального неприличия, честно говоря.

Серая ткань больше не светилась, но Маркеран всё ещё держал её так, будто коридор не получил права считаться безопасным.

— Пока держитесь под мантией. Это не романтика, это процессуальная техника безопасности.

Я стояла с тёплой тяжестью на руке и смотрела, как на груди каменной фигуры тихо трескается приказ-печать.

Под трещиной проступила буква «Э».

Буква «Э» проступила на груди конструкта ровно и аккуратно. Слишком аккуратно для штуки, которая только что пыталась убрать меня из коридора.

Я не любила невинные буквы. За ними обычно прятались люди, счета, подписи и старшие родственницы с очень удобной привычкой всё делать устно.

— Не трогайте, — сказал Маркеран.

— Я уже почти научилась.

Печать на манжете тихо фыркнула.

— Почти — это когда пальцы ещё есть.

Я посмотрела на свои пальцы. Чужие, но уже рабочие. После каменной руки конструкта это казалось щедрым подарком мироздания, которое обычно выдавало подарки мелким шрифтом и с последующим нивелированием.

Маркеран опустился перед замершей фигурой на одно колено. Не театрально. Просто так было удобнее смотреть на приказ-печать. Я постаралась не думать о том, как быстро он успел вернуть себе вид человека, у которого всё под контролем.

— Формулировка, — произнёс Маркеран.

На лице конструкта снова проступило: «Устранить помеху между алтарём и контрактом».

— Помеху, — повторила я. — Не «Эленору Лидскую», не «невесту». Помеху.

— Обезличивание объекта приказа.

— Очень удобно. Убийца с канцелярской скромностью.

В моей прежней практике обезличивание всегда пахло бедой. Не «ребёнок», а «объект опеки». Не «квартира, где живёт бывшая жена», а «спорное помещение». Не «человек, которого хотят выбросить из жизни», а «сторона, утратившая актуальность».

Стоило назвать живое предметом — дальше с ним уже можно было делать почти всё. Магический мир, как выяснилось, не изобрёл ничего нового. Просто добавил каменные руки.

Печать сонно клацнула.

— Кусать скромность?

— Пока нет. Сначала установим владельца.

Маркеран повернул приказ-печать тонким костяным щупом. Откуда у него в рукаве взялся щуп, я не стала спрашивать. У лорда-арбитра, похоже, в рукавах жила маленькая канцелярия: перья, ленты, печати, щупы и, возможно, запасной протокол на случай конца света.

На обратной стороне печати серебряная линия была перебита. Там, где полагался полный оттиск, осталась только первая буква «Э».

— Не Дриан, — сказал Маркеран.

Я подняла глаза.

— Вы уверены?

— У Дриана другая магическая подпись. Нотариальная. Ровная. Эта — храмовая.

— Храмовая?

— Печати приказа для конструкта обычно заверяют при храме. Не родовой нотариус. Другой контур.