Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 17 – Тая Подлунная

Почти эталонные, между прочим. Печать деловито щёлкнула.

— Если этот гражданин ещё раз сюда сунется, я укушу не за палец. И, лорд Эйт, для протокола — я не пёс, я процессуальный инструмент.

Свиток в моих руках открыл глаз. И посмотрел не на слугу. На тёмный проход к архиву.

За вторым томом реестра я пошла одна.

Да, звучит как плохое решение. В мою защиту: плохие решения часто приходят в костюме срочных рабочих необходимостей и говорят голосом «ну это же всего на минуту».

Маркеран был в кабинете с Фарном и двумя стражниками, оформлял запрет доступа так, будто писал не распоряжение, а маленькую крепостную стену. Печать сидела у меня на манжете. Свиток лежал в кабинете под стеклянным колпаком, который Маркеран назвал «временной защитой», а я — «аквариумом для обиженного документа». Свиток обиделся, но остался.

А второй том реестра передач магии остался в архиве. Тот самый, где должны были быть записи по старым брачным договорам и, возможно, следы того, кто знал формулировку до подмены. Я дошла до двери, посмотрела на короткий коридор, на безогневые свечи, на собственную манжету.

— Быстро туда и обратно, — сказала я.

Печать щёлкнула.

— Это фраза, после которой в плохих делах находят труп.

— Спасибо. Очень мотивирует.

— Не ходите.

— Пятьдесят шагов.

— Убийцы тоже умеют считать.

В нормальном мире я бы послушала говорящую восковую печать. В нормальном мире говорящих восковых печатей не было, но логика всё равно ясна: если предмет с трёхсотсемидесятилетним опытом говорит «не ходите», можно хотя бы позвать взрослого.

Проблема была в том, что они сейчас писали распоряжение. И из врослых оставалась только. Формально, по паспорту, которого больше не существовало. Параграф тебя задери, самостоятельность. Я взяла лампу и вошла в архивный коридор.

Сначала всё было тихо. Есть тишина обычная, когда дом спит, и есть тишина юридическая: когда все стороны уже подписали, а ты ещё не знаешь, где мелким шрифтом спрятана пакость.

Камень холодил даже через подошву туфель. Безогневые свечи в нишах светили ровно. Полки архива впереди стояли в полумраке, и второй том реестра, если верить памяти тела, должен был лежать на пятой полке справа, под табличкой с двумя пересечёнными кольцами.

Память тела, кстати, вела себя нагло. Она не спрашивала разрешения. Не присылала уведомлений. Просто подсовывала мелкие подсказки: где пол чуть просел, какую свечу лучше обойти, какой поворот пахнет пылью сильнее обычного. Я шла по чужому дому так, будто всю жизнь здесь боялась кого-то разбудить.

Это было полезно и отвратительно. Хороший навык, полученный без согласия, всё равно остаётся уликой против мира.

Я почти дошла, когда из-за поворота вышла каменная фигура. Широкие плечи, гладкое лицо без глаз, руки как у работника, которого специально создали таскать тяжёлое и не задавать вопросов. На груди — круглая печать, тёмная, с серебряной линией по краю.

Печать на моей манжете зашипела.

— Приказ-печать. Назад.

А вот тело — предательница замерло. Просто встало, как положенная на стол улика: вот она, берите протокол.

Я видела людей, которые замирали перед плохой новостью. Перед словом «развод». Перед фразой «доля оформлена на мать». Перед конвертом, где уже лежало то, что человек давно подозревал, но не хотел читать.