Книга Сентябрь, страница 34 – Мехмет Рауф

Но его ум, парализующий все его стремления, уже начал работать: он думал, что даже если бы он, в отличие от Сюрейи, и построил счастливый брак, то все равно изобрел бы себе страдания, да и кто знает, какие грязные и горькие неожиданности встретились бы ему в этой жизни.

«Да кто знает, что там в вас прячется? – думал он про себя. – Какие качества в вас спят или спрятаны очень-очень глубоко?»

Ах, если бы Суад и Сюрейя, идущие впереди и изредка оборачивающиеся на звуки ударов его трости по траве, на его редкие замечания и даже веселый вид, догадались, что творится на душе у Неджиба – с каким отвращением они бы отвернулись от него! И сам он чувствовал к себе то же омерзение, и это было его главной мукой.

Его разум тут же возмущенно подсказывал: «Но ведь у каждого в жизни бывают моменты, которые другие сочли бы отвратительными!» Однако больше всего его убивало то, что он сам был для себя худшим судьей. Ничто не мучило его сильнее, чем невозможность уважать себя. В те моменты, когда он боялся самого себя, когда с дрожью и отвращением заглядывал в темные глубины своей души, он думал: «Ах, до чего же грязная загадка таится во мне!» Неджиб ощущал в себе две души: одну – чистую и светлую, другую – кровавую и оскверненную. Внутри у него без умолку звучал голос совести, называвший его «чудовищем».

Видеть вокруг зло было не так мучительно, как обнаруживать его в себе. При огромной жажде ко всему возвышенному Неджиб не мог отречься от этой скверны – что уж говорить о других? Он пытался бежать от самого себя, но невинность и пошлость, словно скованные одной цепью, вечно боролись в нем. Даже самые заурядные дурные поступки, которые другие совершали по естественному побуждению, давались ему с трудом – он мучился до, во время и особенно после того, как поступал подобным образом.

— Вы что-то притихли, – внезапно к нему обернулась Суад.

Неджиб, смущенно ища оправдание, ответил:

— Я изучал эту тропу. – А затем добавил: – Кажется, она ведет к тому холму, который мы видели по дороге… Как он называется? Сервибурну, кажется?

— Это там? – Суад указала зонтиком куда-то в сторону.

— А! Сервибурну! – воскликнул Сюрейя, стараясь вставить только что сорванный цветок в петлицу своего сюртука. – Пойдем туда? Кажется, время у нас еще есть.

Когда они поднялись на холм, то увидели, что ветер стих, а море раскинулось перед ними серебристой дремлющей гладью. По мере того как они шли, взгляду их открывались холмы, переходящие в отроги, а затем и в горы – все до единого покрытые нежным зеленым ковром. Отсюда вид простирался вплоть до Хисара и Каплыджа, между которыми, теряясь в дымке, извивалась голубая лента Босфора.

Солнце над Тарабьей было не просто ослепительно-белым, оно напоминало безграничную, бесформенную адскую печь, раскаляющую горизонт. С берега доносились мерные звуки проходящего буксира, а теплый воздух застыл в безветренной дремоте.

— О-о! – воскликнула Суад, подойдя к высокому склону.

Все последовали за ней. У мелководья она показала на каменные глыбы. Здесь, на песчаном дне цвета бутылочного стекла, морские волны серебрились и переливались. Вода была настолько прозрачной, что можно было пересчитать каждый камешек на дне. По мере удаления от берега море меняло цвет с зеленого на голубой, а за красным бакеном, ближе к противоположному берегу, оно переливалось всеми оттенками – то зеленым, то лиловым, то синим.