Книга Месть ниоткуда, страница 72 – Михаил Михайлович Попов

— Вы кто?

Она меня забыла. Это хорошо. Речь чужого заденет ее меньше. Ох, Петрович, как бесчеловечна может быть отцовская любовь. Что я сейчас должен сделать с этой почти замогильной молодкой? Меня умоляли намекнуть ей, что для Роди предстоящая операция может быть очень опасной. Обязательно клясться, что послал не Родя, не отец, а его друзья, что сам парень на все готов и не в курсе этого посещения.

Сижу, смотрю. Хочется кашлянуть. Взгляд сам собой отводится от лежащей, во избежание опасности встретиться с ней глазами. При этом включается какая-то ненормальная наблюдательность. Я вижу, например, что капельницы работают с разной скоростью — одна процентов на двадцать быстрей другой. Может быть, так задумано, но есть к чему придраться.

Я не должен вырывать у нее какое-то решение. Просто довести до сведения. Тихая, маленькая ролька, почти что «кушать подано». Но на самом-то деле это только здесь до меня доходит, что я навалю на это существо, почти уже впитавшееся в больничное белье, вдобавок к страданиям физическим еще и чувство вины.

Нет, Петрович, нет, все-таки нет. Сейчас я встану и уйду. Ты много для меня сделал, очень много, но нельзя же ждать от человека такой отслуги. Пусть моя неблагодарность будет черна, но не чернее же она того, что я должен сейчас сделать.

— Вы скажите Родиону, что ничего не надо.

— Что?

Она несколько раз вздохнула — ей тяжело давался каждый звук.

— Ничего не надо. Я решила. Я так решила.

Так, получается, дело сделано?! Но все равно ничего непонятно. Что значит — решила? Что, врачи автоматически подчиняются таким решениям? Спросить у лекаря? Но кто будет разговаривать со мной, с человеком без сменной обуви. Кто я ей? Клеврет отца того сына, чья почка могла бы фигурировать в истории этой болезни?

Я резко наклонился вперед и просто поймал себя на слове, уже готовом вылететь. Не знаю, что именно это было бы за слово, просто я хотел сказать, что нельзя отказываться, что это не Родя жадничает, а папа его мутит. И хотел пообещать, что я поговорю с Родей… Хотя о чем я поговорю…

Господи, вдруг ощутил, до какой степени это не мое дело.

Тогда чего я здесь сижу?

Я встал.

Она смотрела на меня спокойно. Может быть, даже понимала, какую работу меня послали сделать. Конечно, узнала меня. Не дай Бог, пожалела.

Я развернулся и вышел.

У вахты остановился. Поблагодарил охранников. Положил им на стол пакет с отличными армянскими абрикосами. Миле я их предложить не посмел.

Петрович встретил меня в великолепном расположении духа. Он праздновал победу, еще не узнав результатов моей миссии. Объяснялось все просто: закончилось Родино обследование, и серьезные врачи черным по белому написали, что расставаться ему с почкой не надо. Слишком большой риск для донора, не стопроцентная польза для больной.

— Ты думаешь, он откажется?

— Не идиот же. Это будет бессмысленное геройство на грани двойного самоубийства.

«А нельзя было подождать этих результатов и не посылать меня просто так, на всякий случай, к девушке?» — хотел я спросить, но не стал ядовитым вопросом портить Петровичу чистую отцовскую радость. Я оставил его наедине с его счастьем, хотя он и очень норовил присоединить меня к нему.

Выйдя на Цветной бульвар, я уселся на скамейку с банкой джин-тоника.