Книга Сионская любовь, страница 45 – Авраам Мапу

Затянувшийся диспут утомил Тамар. В словах Азрикама слышит лишь зависть и злость.

— Довольно говорить! По делам и по замыслам Бог поделил людей и разные языки им дал. Языком знания говорит мудрый, языком сердца – бескорыстный, а с языка завистника капает желчь. У каждого своя стезя, и люди по сходству роднятся, и человек жнет, что сеет, – внесла свою долю Тамар.

Тут Азрикам вспомнил урок искушенного Зимри и спохватился: зачем от сердца говорил?

— Я Амнона доброжелатель. Приготовлю ему щедрый дар, чтоб не знал нужды и любимым занятиям предавался. Знай же, Тамар, если нелестное о нем сказал, так это вырвалось по ошибке, а я за ошибки не цепляюсь.

— Цепляешься ли ты за ошибки или признаешь их – что мне до этого? – ответила Тамар.

Праведный Зимри

Тут хлынул проливной дождь и помог Азрикаму оставить невыгодную тему. Он сдержал гнев и стал рассуждать о том, что вот, мол, дождь помешает сборщикам урожая. А Тамар слушает рассеянно и все высматривает Амнона в окне. И видит – возвращается Амнон верхом, ибо дождь помешал ему добраться до Царского поля.

В комнату вошли Амнон и Зимри. От зоркого глаза последнего не ускользнуло, что между Тамар и Азрикамом случился спор, если не ссора.

— О чем судили-рядили? – спросил Зимри.

— Спорили о награде, что ждет мужа на пути его, – ответил Тейман.

Зимри горестно склонил голову на грудь, издал тяжкий вздох и заговорил.

— Награда, что ждет мужа? А я спрошу, чего ждать от мужа? Как волос на голове – число грехов человека, ибо он следует желаниям сердца. Скажем, глядит он в глаза девице или голос ее нежный ловит – и уж этим преступает закон, ибо в голове его похотливые мысли роятся. Да что там мысли! Ведь и руками, и ногами, и губами грешит мужчина! – вдохновляется Зимри.

— И обонянием грешить можно? – спросил, пряча улыбку, Тейман.

— Зря смеешься, юноша. О себе скажу. Нынче был в саду твоего отца. Деревья моложе трех лет. Плоды их запретны. Но какой чудный запах от завязи! Так нос толкает к греху. Даже малого греха следует остерегаться, а если допущен – непременно каяться. Вот, принес двух искупительных жертвенных горлиц.

— Двое-трое таких ревнителей покаяния, как ты, Зимри, опустошат иерусалимские овчарни и голубятни, – сказал Тейман. – Бедные бараны и горлицы простятся с жизнью за грехи сих мужей. А там настанет очередь овец Кэйдара и Ливана, и те иссякнут! Да и не диво это: по твоей науке всякий помысел преступен, каждый шаг грешен. Счастье наше, что Господь снисходителен и не столь щепетилен. Нет, Зимри! Земной человек – не ангел небесный. У этих двоих – разные пути. Впрочем, Амнон ближе нас всех к учению Бога. Послушаем его.

— Не стану судить людей, – с неизменной скромностью заявил Амнон, – а поучать чрезмерно – словно жвачку жевать. Хорошо об этом говорил пророк наш Миха из Морэйши: “Помни Бога, будь скромен, будь милосерден!” – таков смысл слов его.

— Как красива и чиста твоя речь, Амнон! – воскликнул Тейман.

Отец, мать, сын

Вошедшая Тирца пригласила спорщиков к столу, где заняли места Иядидья и званые гости – все вернулись из Храма, принеся жертвы.

После трапезы приглашенные разошлись по домам, благословив хозяина и дом его.

— Сегодня как мы согрешили, Зимри? Глядя глазами, слушая ушами, вдыхая носом? – продолжал подшучивать Тейман.