Книга Дыхание снега и пепла, страница 642 – Диана Гэблдон

Еще через час я не выдержала и забарабанила в дверь каблуком ботинка, стараясь перекричать вопли:

— Миссис Толливер!

Заскрежетал ключ в замке, и в камеру хлынула волна света и воздуха. Сперва я рефлекторно зажмурилась, затем проморгалась и различила фигуру женщины, стоявшую на коленях у очага лицом ко мне. Мокрая от пота негритянка, подняв голову, завыла, словно волчица, и миссис Толливер отчетливо вздрогнула.

— Прошу прощения…

Я решительно протолкнулась мимо нее. Она не сделала попытки меня остановить, и я уловила сильный запах джина.

Негритянка опустилась на локти, тяжело дыша, задрав кверху неприкрытый зад; живот свисал, как спелая гуава, облепленный мокрой сорочкой.

За короткий промежуток между схватками я выяснила, что воды отошли прошлой ночью и это ее четвертый ребенок. Миссис Толливер добавила, что она — заключенная рабыня. О последнем я и сама могла догадаться по лиловатым рубцам на спине и ягодицах.

В остальном от миссис Толливер было мало толку; мне с трудом удалось добиться от нее тряпок и тазика с водой. Я обтерла потное лицо роженицы. Сэди Фергусон осторожно высунула очкастый нос из камеры, но на первом же вопле поспешно спряталась.

Шли роды при ягодичном предлежании плода, и следующие четверть часа выдались напряженными. Наконец я сумела выудить покрытого слизью малыша. Кожа у него была бледно-голубого оттенка, он не шевелился.

— Мертвый, — разочарованно произнесла миссис Толливер.

— Хорошо, — хрипло откликнулась мать и закрыла глаза.

— Вот еще! — возразила я, поспешно перевернула ребенка лицом вниз и похлопала по спинке. Никакой реакции. Я поднесла восковое личико к своему, накрыла нос и рот губами, высосала слизь и выплюнула на пол, ощущая привкус ртути, затем подула ему в ротик и подождала, держа малыша, мягкого и скользкого, как свежая рыба… Дрогнули реснички, и синие глазки — темнее цвета кожи — уставились на меня со смутным интересом.

Он судорожно вдохнул, и я вдруг засмеялась, почувствовав, как в животе поднимаются пузырьки радости. Кошмарные воспоминания — искорка жизни, угасающая у меня на руках, — отступили. Этот ребенок светился изнутри мягким, чистым пламенем.

— О… — Миссис Толливер наклонилась посмотреть и расплылась в улыбке.

Малыш заплакал. Я перерезала пуповину, завернула ребенка в тряпки и осторожно передала в руки миссис Толливер, надеясь, что та его не выронит. Затем я переключилась на мать, которая жадно пила из тазика, проливая воду на уже мокрую рубашку.

Она легла на спину и молча позволила себя обмыть, бросая на ребенка враждебные взгляды.

Из глубины дома раздались шаги, и к нам присоединился шериф.

— Толли! — Миссис Толливер, измазанная родовыми жидкостями, протянула ему ребенка. — Смотри, живой!

Тот слегка опешил, глядя на жену, но потом, видимо, заразился счастьем, исходящим от нее поверх запаха спиртного. Он наклонился и осторожно коснулся свертка; его суровое лицо слегка расслабилось.

— Вот и славно, Мейзи. Привет, маленький…

Тут он заметил меня. Я стояла на четвереньках у очага, пытаясь вымыть пол остатками воды.

— Это миссис Фрэзер приняла ребенка, — с готовностью объяснила миссис Толливер. — Он лежал наоборот, но она так ловко его достала… Мы уж думали, мертвенький — совсем не шевелился, а она заставила его дышать! Правда здорово, Толли!