Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 128 – Маргарита Фуаро

— Лада.

Я подумала о Хвое. О Лушином кольце. О том, как чужое имя может стать могилой.

— Огнеслава.

Ратибор, лежавший без сознания, слабо пошевелился.

Будто услышал.

Яромира посмотрела на пустое место под четырьмя именами.

— Милена.

Я вздрогнула.

Не потому что имя было моим.

Потому что впервые она поставила его рядом с прежними не как следующую смерть.

Как живую.

Яромира повернулась ко мне.

— Что нужно?

Я не сразу поняла.

— Для чего?

— Чтобы ты назвала кровь перед всеми. Не в углу. Не в бане. Не у постели больного. Перед родами.

Вот оно.

Поворот.

Не полное доверие.

Не раскаяние.

Решение.

— Большой совет, — сказала я.

— Да.

— Миронег уже готовит свой.

— Значит, мы созовём раньше.

— Ратибор не выдержит.

— Ратибор выдержит, если решит умереть стоя. Он упрямый. Это у него от отца.

— Я не хочу, чтобы он умер стоя.

Яромира посмотрела на сына.

На миг её лицо стало не княжьим.

Материнским.

— Я тоже.

Потом она снова стала Волчьей.

— Значит, заставь его жить лёжа до вечера.

— А вечером?

— Вечером пять родов услышат имена.

Варка глухо усмехнулась.

— И кто-то попытается заткнуть нам рты.

— Попытается, — согласилась Яромира. — Поэтому надо сделать так, чтобы к вечеру у нас были не только слова.

— Свидетели, — сказала я.

Яромира кивнула.

— Тихон. Борька. Сивка. Климент. Остромир. Варка. Всеслава.

— Всеслава?

— Если обрывок ткани из терема, ключница должна сказать, кому могла принадлежать такая кайма.

— А если ей?

Яромира не отвела глаз.

— Тогда скажет под стражей.

У двери раздался тихий звук.

Мы обернулись.

На пороге стояла Малуша.

Бледная, растрёпанная, с Ясниной детской шалью в руках.

— Госпожа…

— Что?

Она сглотнула.

— Княжна вспомнила.

Я шагнула к ней.

— Что?

Малуша посмотрела на Яромиру. Потом на меня.

— Когда была маленькая. В ночь, когда Добрава умирала. Она помнит женщину у двери. Не лицо. Рукав.

У меня похолодело внутри.

— Какой рукав?

Малуша подняла шаль. Маленькие пальцы Ясны, должно быть, сжали её слишком сильно: ткань была смята.

— Тёмный. С серебряной каймой.

Я медленно посмотрела на обрывок, лежащий на столе.

Дверь открывала своя рука.

И эта рука ходила рядом с детьми.

Ратибор застонал на лавке.

За окном поднялся ветер.

А до вечера, когда должны были собраться пять родов, оставалось слишком мало времени, чтобы узнать, чья женщина носила серебро на рукаве и смерть под ногтями.

Ясна сидела на лавке, поджав босые ноги под себя.

Малуша укутала её в шаль, но девочка всё равно дрожала. Не от холода. После страха всегда холодно, даже если печь топят жарко. Варка поставила рядом тёплую воду и велела пить мелкими глотками. Яромира стояла у окна, прямая, как свеча, которая решила не гнуться даже на ветру.

На столе лежал обрывок ткани.

Тёмный. Обгорелый. С тонкой серебряной каймой.

Я положила рядом мокрый свёрток из бани: бересту Огнеславы, рубаху Рогнеды, дощечку с именами. И всё равно взгляд возвращался к маленькому куску рукава.

Потому что его помнила Ясна.

Не взрослые.

Не слуги.

Не те, кто привык врать из страха.

Ребёнок.

— Ясна, — сказала я тихо, садясь перед ней на корточки. — Я сейчас буду спрашивать. Если не помнишь — так и скажи. Не надо придумывать.

Она кивнула.

Слишком серьёзно для маленькой девочки.

— Ты говорила Малуше про ночь, когда умерла Добрава. Что именно ты помнишь?