Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 107 – Маргарита Фуаро

— Климент. Я. Княгиня Яромира, наверное. Велемудр точно. Он приходил спорить с отцом Климентом.

— О чём?

— Говорил, что новые книжники не должны лезть в старую землю. Что слово без обряда — мёртвая кость. Отец Климент сказал, что иногда обрядом прикрывают убийство. Потом они оба долго молчали.

Добрыня посмотрел на меня.

Я не стала говорить: «Вот оно». Потому что «оно» снова ускользало.

— Почему тебя не увели? — спросил Любомир.

Остромир покраснел даже сквозь бледность.

— Я спрятался.

— Как неожиданно.

— Я хотел позвать стражу, но они уже были у двери. Отец Климент успел толкнуть меня в кладовку и задвинул завесу. Сказал: «Если выйдешь — книги умрут вместе с тобой».

— И ты сидел.

— Да, — прошептал он.

— Пока его уводили.

Остромир опустил голову.

— Да.

В этом «да» было столько стыда, что даже Любомир не нашёлся с насмешкой.

Я мягче спросила:

— Он что-то тебе дал?

Писец вздрогнул.

Слишком резко.

— Нет.

Добрыня сжал челюсть.

— Остромир.

— Нет.

Я наклонилась ближе.

— Посмотри на меня.

Он нехотя поднял глаза.

— Сегодня ночью мальчика Неждана убили и вложили в руку красную нить. Тихона ранили. Борьку подстрелили. Ратибор едва не умер от яда. Климента увели. Если ты что-то прячешь, это уже не осторожность. Это помощь тем, кто пришёл за книгами.

Писец задрожал.

— Я не хотел.

— Верю. Но сейчас хотеть мало.

Он долго смотрел на свои руки.

Потом медленно разжал левую ладонь.

В ней был маленький восковой комок, перемешанный с пылью и чернилами.

— Что это? — спросил Добрыня.

— Печать, — сказал Остромир. — Отец Климент сорвал её с кожаной тетради, когда понял, что книгу заберут. Вдавил мне в руку. Сказал: «Если не останется слов, пусть останется знак».

Я взяла комок через ткань.

Воск был тёмно-красный, почти чёрный. Оттиск смялся, но часть рисунка сохранилась.

Не волк.

Не крест.

Птица с длинной шеей.

Журавль.

Я вспомнила слова Хвои: перстень с чёрным камнем, птица с длинной шеей.

Род Миронега.

Сухорукий приложил свою печать к тетради обета?

Или тетрадь когда-то принадлежала его роду?

— Ты видел этот знак раньше? — спросила я.

Остромир кивнул.

— На письмах Миронега. Но это старая печать. Не его нынешняя. Такая была на родовых бумагах его отца.

Добрыня тихо сказал:

— Значит, старый обет хранился у Сухоруких.

— Или они его присвоили, — сказала я.

— Разница?

— Большая. Одно — хранитель. Другое — вор.

Остромир вдруг схватил меня за рукав.

— Там ещё было имя.

— Где?

— На краю тетради. Не в тексте. Приписка. Я видел, когда лист перевернулся.

— Какое имя?

Он сглотнул.

— Огнеслава.

Я замерла.

— Что именно?

— Её рукой. Я знаю её руку. Она писала мелко, с наклоном. В черновике смерти тоже был такой знак… Она написала: «Не жертва. Свидетель».

В церкви стало тихо.

Даже Добрыня не сразу понял.

А я поняла.

Поняла так резко, что холод пробежал по спине.

Пятая жена не должна была умереть.

Пятая жена должна была назвать скрытую кровь.

Вот почему меня пытались убить у огней.

Вот почему синий огонь надо было показать людям.

Вот почему все так спешили: если пятая заговорит правильно, старое толкование рухнет.

— Где черновик смерти Огнеславы? — спросила я.

Остромир зажмурился.

— Был в книге.

— Его забрали?

— Нет.

Я подалась вперёд.

— Где он?

— Отец Климент перепрятал. После вашего первого прихода. Сказал, если вы снова спросите, значит, время пришло.